Чайковскому сорок один год. Ещё через три года он скажет: «Ежечасно и ежеминутно благодарю Бога за то, что Он дал мне веру в Него. При моём малодушии и способности от ничтожного толчка падать духом до стремления к небытию, что бы я был, если б не верил в Бога и не предавался воле Его?»
Чайковский и рождественская сказка
6 декабря 1892 года в Императорском Мариинском театре состоялась премьера балета «Щелкунчик» на музыку Петра Ильича Чайковского. Шёл Рождественский пост – и примерно на середине его зрители увидели настоящую рождественскую сказку.
Чайковский писал брату 7 декабря: «Милый Толя, опера («Иоланта». – Прим. сост.) и балет имели вчера большой успех». «Накануне была репетиция с государем. Он был в восхищении, призывал меня в ложу и наговорил массу сочувственных слов. Постановка того и другого великолепна, а в балете даже слишком великолепна, – глаза устают от этой роскоши».
Больше всех торжествовал директор Императорских театров Иван Александрович Всеволожский.
Как спасали балет в России
В последней четверти XIX века зрители почему-то совсем охладели к балету. Но разве могли обойтись без балетных спектаклей Мариинский театр в Петербурге и Большой – в Москве? Иван Александрович Всеволожский, чтобы сохранить жанр, решил обратиться к Чайковскому.
Уговаривать Петра Ильича пришлось долго: он балетов не писал и писать не собирался. Но сдался – и сочинил музыку к «Лебединому озеру». Премьера состоялась в Большом театре. Это был провал! Невозможно поверить, но зрители приняли «Лебединое озеро» вяло. Критики ругали композитора и учили его: в театр ходят не симфонии слушать, тут должна быть лёгкая музыка.
Чайковский решил больше никогда, ни при каких обстоятельствах с балетом не связываться. Но Всеволожский не сомневался: спасение этого жанра – в руках Петра Ильича.
Директор Императорских театров сам написал либретто «Спящей красавицы» по сказке Шарля Перро. Соавтором был балетмейстер Мариус Петипа. Он приехал из Франции. Отца его звали Жан-Антуан, поэтому на русский манер балетмейстер стал Мариусом Ивановичем.
Как же они уговаривали композитора взяться за «Спящую красавицу»! И ведь добились своего. На репетициях балета Пётр Ильич был потрясён изяществом и выдумкой балетмейстера, красотой постановки. И перестал сомневаться в успехе.
Но премьера прошла – лишь относительно благополучно. Государь оценил её благосклонно: «Очень мило», – и всё! Публика – примерно так же. А рецензенты ругали. Кроме одного – уверенного в гениальности «Спящей красавицы». Настроение у Чайковского было мрачное.
«Щелкунчик»
Представляете реакцию Петра Ильича, когда Всеволожский стал просить его сочинить музыку к ещё одному балету? На этот раз сюжет был заимствован из сказки Гофмана Nutcracher – буквально «щипцы для орехов». Для перевода на русский язык нашли замечательное слово «Щелкунчик» – тот, кто щёлкает орешки.
Герои балета – дети: сестра и брат. На Рождество Клара и Фриц получили подарки. Девочке понравилась кукла Щелкунчик, а злой мальчик её сломал. И вот огорчённая Клара уснула. В Рождественскую ночь ей приснилось, как Щелкунчик победил войско мышей и их короля, а потом превратился в прекрасного принца. И они танцевали на балу в городе сладостей – Конфетенбурге. От души плясали там русские пряники, пастила, кофе. С удивительной грацией выступала фея Драже.
На этот раз план балета написал Петипа. Он «не стеснялся и отмеривал по тактам каждый момент действия». Об этом вспоминал брат Чайковского.
Пётр Ильич «не боялся заказов на музыку», «наоборот, они окрыляли его». Чем строже и точнее были требования, «чем более, так сказать, связывали его, тем свободнее лилось его вдохновение».
Но «готовности к творчеству» композитор не испытывал, ему не нравился сюжет «Щелкунчика». Пётр Ильич пробовал отказаться от работы.
Настоящий русский талант
И снова в ситуацию вмешался Всеволожский. Его письмо Чайковскому от 15 февраля 1891 года поражает точностью: «Цену вашу все знают. Вы именно русский талант – настоящий – не дутый, поэтому в вас нет самонадеянности, а слишком велика скромность».
И Пётр Ильич принялся за сочинение балета. «Я работаю изо всей мочи, – писал он, – и начинаю примиряться с сюжетом…»
В начале марта 1891 года композитор уехал во Францию. Ничего не бывает случайно! В Париже Чайковский увидел новый музыкальный инструмент – челесту «с божественным чудным звуком». И предложил своему издателю приобрести её, потому что она будет необходима в «Щелкунчике». Под челесту танцует фея Драже.
Пётр Ильич писал строго: «Но при этом я желал бы, чтобы его (инструмент. – Прим. сост.) никому не показывали, и боюсь, что Римский-Корсаков и Глазунов пронюхают и раньше меня воспользуются его необыкновенными эффектами».
Чайковский не успевал со сроками: «иллюстрируя пряники, оловянных солдатиков, кукол и т. п.», увидел, что работы слишком много, и что он «тщетно напрягал свои силы… Ничего не выходило, кроме мерзости». Так и считал! Всеволожский дал ему отсрочку. А композитор всё паниковал: «Балет бесконечно хуже «Спящей красавицы» – это для меня несомненно».
На многие времена
И вот работа завершена. 28 октября 1892 года Пётр Ильич приехал в Петербург – на репетиции. Шли они туго. Брат Чайковского Модест Ильич объяснял: «Дело в том, что во время постановки «Щелкунчика» М. Петипа был тяжело болен, и его место занял Л. Иванов, прекрасный знаток дела, но лишённый нужной для такой необычайной программы изобретательности и фантазии….все детские сцены ему не удались совершенно…»
Это был «успех уважения», как говорят французы. Но Пётр Ильич почувствовал: балет – получился, и он своё возьмёт. Так и вышло. Выздоровел Петипа – и исправил всё, что надо было исправить в танце. На многие времена «Щелкунчик» стал незаменимой рождественской сказкой.
В 1914 году началась война с Германией. Героиню спектакля Клару переименовали в Машу. Её брата оставили Фрицем, поскольку этот персонаж – отрицательный.
…В Петербурге на сцене Мариинского театра, больше того – по всему свету и теперь идут балеты Петра Ильича Чайковского в постановке Мариуса Ивановича Петипа. Прав был Иван Александрович Всеволожский, когда спасал русский балет!
Последняя опера Чайковского
Петру Ильичу было тридцать четыре года, когда он впервые прочитал «Дочь короля Рене» Генрика Герца. Чуткая душа композитора отозвалась на историю слепой девушки Иоланты. Тоненькая книжка Герца осталась в его библиотеке. Часто ли он возвращался к ней? Неизвестно. Но после такого чтения Пётр Ильич находился в «елейном состоянии духа, которое всегда бывает после сильного художественного восторга».
Конечно, и у Чайковского случались периоды некоторого бесчувствия. Композитор воспринимал их как неестественные, неправильные. Когда они проходили, радовался: «Вообще, слава Богу, я стал снова вполне доступен общению с природой, способности в листке и цветочке видеть что-то недосягаемое, дающее жажду жизни…»
Он остро чувствовал: жизнь – таинственна. Но ведь и жизнь книг в нашей душе – таинственна.
Признание
Петру Ильичу исполнилось пятьдесят лет. Он был известен всему миру. К себе относился критично: «Занимался опять страшно неудачно. И говорят, что я чуть не гениален??? Вздор!»
Тем не менее, гениальность композитора была несомненна для современников.
«Странная вещь эта работа! – писал Пётр Ильич. – Пока её делаешь, всё мечтаешь о невероятном блаженстве, которое наступит, когда её кончишь. И как только кончил, является тоска, скука, хандра и ищешь исцеления снова в работе. Для меня, в сущности, очень хорошо, что меня начинают всюду приглашать и что я принуждён разъезжать по Европе».
Привычки
Своего дома у Чайковского не было. Композитор перебирался с места на место. Жил в окрестностях Клина. Для него важно было одно: чтобы мебель и книги находились на привычных местах. Слуга это знал. И Пётр Ильич после очередного переезда благодарно замечал: «Алёша устроил всё или почти всё очень хорошо… В столовой меня во время ужина приветствовала мышка, пробежавшая два раза перед самым моим носом. Но и к мышке я отнёсся снисходительно, до того мне хорошо и приятно чувствуется здесь».
Распорядок дня у композитора сложился чёткий. Брат Чайковского Модест Ильич вспоминал: «Пётр Ильич вставал между семью и восемью часами. Между 8 и 9 пил чай, как неисправимый курильщик, большею частью без хлеба, и читал Библию. После Библии занимался английским языком или каким чтением, которое было не только развлечение, но и труд. Так он прочёл книгу Отто Яна о Моцарте… После чая и чтения делалась прогулка, длившаяся не более трёх четвертей часа».
Завершив работу, композитор снова гулял быстрым шагом два часа. Не больше и не меньше! В любую погоду. Во время прогулки сочинял и размышлял.
Примерно в это время Чайковский писал в дневнике: «Как жизнь коротка! Как многое хочется сделать, обдумать, высказать! Откладываешь, воображая, что там ещё впереди, а смерть из-за угла и подстерегать уже начинает». «Но жизнь с её суетой проносится, и не знаю, успею ли я высказать тот символ веры, который выработался у меня в последнее время. Выработался он очень отчётливо, но я всё-таки не применяю его к моей молитвенной практике. Молюсь всё по-старому, как учился молиться. А впрочем, Богу вряд ли нужно знать – как и отчего молятся. Молитва Богу не нужна. Но она нужна нам».
Заказ
В 1890 году дирекция императорских театров заказала композитору одноактную оперу. Обычно кто-нибудь предлагал ему сюжет. ««Дочь короля Рене» он выбрал сам…» – отметил Модест Ильич. Не потому ли, что в этой опере можно было «высказать тот символ веры, который выработался» у него?
Понятно, что Символ веры для нас один – и мы его читаем ежедневно. Но у каждого складываются личные отношения с Господом и рождается уникальное, только одному человеку присущее чувство Бога и благодарности Ему. Вероятно, это имел в виду Пётр Ильич.