Каламбуром не избитым
Удружу – не будь уж в гневе:
Ты в Крыму страдал плевритом,
Мы на севере – от Плеве.
Чехов ответил, что послание до него не дошло:
– Открытка твоя, наверное, пригвождена к делу приставом Гвоздевичем.
И оба рассмеялись.
Гиляровский вспоминал: «Подошёл Бабакай (садовник):
– Антон Павлович, какие-то бабы из города в шляпках приходили, я сказал, что вас нет.
– Хорошо, Бабакай! Это он городских дам называет бабами, отбоя от них нет, – пояснил мне Чехов.
– Судьба твоя такая. Без баб тебе, видно, не суждено. Ты подумай, сам говоришь: «От баб отбоя нету». Служит у тебя Бабакай… Под Новым Иерусалимом ты жил в Бабкине, и мальчик у тебя был Бабкин… И сапоги мы с тобой покупали у Бабурина…
– Да, я не подумал об этом, всё баб… баб… баб… кругом! – рассмеялся он.
– Нет, ещё не совсем кругом, а только что в начале баб. А чтоб завершить круг, ты вот на этой самой клумбе, которую копает Бабакай, посади баобаб.
В ответ Антоша со смехом вынул кошелёк, порылся в нём и подал мне две запонки для манжет.
– Вот тебе за это гонорар. На память о баобабе… Обязательно посажу баобаб и выпишу его через Бабельмандебский пролив. Бабельмандебский!
Он опять расхохотался».
Нешуточная тема
Максим Горький вспоминал, как Антон Павлович однажды сказал:
– Странное существо русский человек!.. В нём, как в решете, ничего не задерживается. В юности он жадно наполняет душу всем, что под руку попало, а после тридцати в нём остаётся какой-то серый хлам. Чтобы хорошо жить, по-человечески – надо же работать! Работать с любовью, с верой.
Горький начал писать пьесу «Васька Буслаев» и сочинил монолог для главного героя:
Круг земли пошёл бы да всю распахал,
Век бы ходил – города городил,
Церкви бы строил да сады всё садил!
Землю разукрасил бы, как девушку…
Глянь-ко Ты, Господи, порадуйся,
Как она зелено на солнышке горит!
Дал бы я Тебе её в подарочек,
Да – накладно будет – самому дорога!
С Богом – не шутят. И Чехов шутку на эту тему не принял. Сказал:
– Две последние строчки – не надо, это озорство. Лишнее…
Лучший подарок
В 1904 году исполнилось двадцать пять лет с начала литературной деятельности Чехова. В художественном театре играли премьеру – его пьесу «Вишнёвый сад». После второго действия в театр привезли Чехова, потому что было понятно: спектакль имеет успех.
Антон Павлович очень плохо себя чувствовал, но вышел на сцену поклониться публике. Он не предполагал, что ему готовили сюрприз. Его начали поздравлять с юбилеем, а он подобные вещи терпеть не мог. Очередной оратор обращался к Чехову:
– Глубокоуважаемый!..
– Шкаф, – подсказывал он шёпотом. Зал только что слышал в спектакле эти слова: «Глубокоуважаемый шкаф!» Антона Павловича смешило совпадение юбилеев.
Константин Сергеевич Станиславский вспоминал: «Когда после третьего акта он, мертвенно-бледный и худой, стоя на авансцене, не мог унять кашель, пока его приветствовали с адресами и подарками, у нас болезненно сжалось сердце. Из зрительного зала ему крикнули, чтобы он сел. Но Чехов нахмурился и простоял всё торжество юбилея – торжество, над которым он добродушно смеялся в своих произведениях».
Потом Чехов говорил Станиславскому, что его подарок слишком роскошный.
– Послушайте, ведь это же чудесная вещь, она же должна быть в музее, – попрекал он меня после юбилея.
– Так научите, Антон Павлович, что же надо было поднести? – оправдывался я.
– Мышеловку, – серьёзно ответил он, подумав. – Послушайте, мышей же надо истреблять. – Тут он сам расхохотался. – Вот художник Коровин чудесный подарок мне прислал! Чудесный!
– Какой? – интересовался я.
– Удочки.
Лекарство от одышки
Из Баденвейлера, за несколько дней до смерти, Антон Павлович писал сестре: «Я живу среди немцев, уже привык и к комнате своей и к режиму, но никак не могу привыкнуть к немецкой тишине и спокойствию. В доме и вне дома ни звука, только в 7 час. утра и в полдень играет в саду музыка, дорогая, но бездарная. Не чувствуется ни одной капли таланта ни в чём, ни одной капли вкуса, но зато порядок и честность, хоть отбавляй. Наша русская жизнь гораздо талантливее, а про итальянскую или французскую и говорить нечего».
«Очевидно, желудок мой испорчен безнадёжно, поправить его едва ли возможно чем-нибудь, кроме поста, т. е. не есть ничего – и баста. А от одышки единственное лекарство – не двигаться».
Это были уже горькие прощальные шутки…
«Никто не любит тебя так, как я…»
К дому Чехова в Ялте мы спускались по крутой горе. Слева – почти вертикальный склон, справа – всё время обрывы. Но внизу – крыши домов, сады. Жизнь.
Белая дача
Антон Павлович Чехов болел туберкулезом. Процесс зашел так далеко, что ему приходилось жить в Ялте. Климат тут удивительно целебный. И Чехову удавалось сохранять остатки здоровья и работоспособности.
Он купил участок земли в местечке Аутка. Какое-то зовущее и многообещающее слово: «Ау, утка!» Здесь был построен дом, который местные татары и извозчики называли «Белой дачей».
30 сентября 1899 года Чехов сидел за письменным столом и из-под его пера выходили такие строки: «Я Вам пишу, а сам поглядываю в окно: там широчайший вид, такой вид, что просто описать нельзя. Фотографии своей не пришлю, пока не получу Вашей, о змея! Я вовсе не называл Вас «змеёнышем», как Вы пишете. Вы змея, а не змееныш, громадная змея. Разве это не лестно?
Ну-с, жму Вашу руку, низко кланяюсь, стукаюсь лбом о пол, многоуважаемая».
Эти шутливые слова влюбленный писатель адресовал актрисе Московского художественного театра Ольге Книппер. Они познакомились летом. В театре репетировали чеховскую «Чайку». До этого пьеса уже провалилась в Петербурге. И автор приехал в Москву посмотреть, что получается на этот раз.
Книппер играла главную роль Аркадиной – актрисы среднего возраста. Самой Ольге Леонардовне было 29 лет. Но, по воспоминаниям современников, она всегда производила впечатление именно зрелого человека. Была, как и Чехов, весела, жизнелюбива. Понимала и прекрасно откликалась на юмор. Не всякая женщина согласилась бы, чтобы её пусть в шутку назвали змеей. И нашёл же словечко великий писатель!
Премьера «Чайки» в МХТ произвела фурор. Имя актрисы Ольги Книппер сразу стало знаменитым. И драматург Чехов тоже был наконец принят современниками.
А потом Ольга Леонардовна приехала в Крым. К писателю. Их отношения развивались. Она вернулась в Москву – и прислала ему посылку. Он разразился благодарностью: «Записочку, духи и конфекты получил. Здравствуйте, милая, драгоценная, великолепная актриса! Здравствуйте, моя верная спутница на Ай-Петри и в Бахчисарай! Здравствуйте, моя радость!
Не забывайте писателя, не забывайте, иначе я здесь утоплюсь или женюсь на сколопендре».
А это была угроза! Хоть и шуточная. Ведь Ольга Книппер уже полюбила Антона Чехова. Хотя он был тяжело, неизлечимо болен.
Когда слава не давала спать
Ему было тридцать девять лет. Умный, талантливый, красивый. Знаменитый. Но разве это главное? Она, наконец, встретила «своего» человека. Он понимал её, сочувствовал. И умел найти слово (а как это важно!), чтобы поддержать женщину, вернуть спокойствие и душевный мир.
Вот его письмо от 4 октября: «Искусство, особенно сцена, – это область, где нельзя ходить, не спотыкаясь. Впереди ещё много и неудачных дней, и целых неудачных сезонов; будут и большие недоразумения, и широкие разочарования, – и ко всему этому надо быть готовым, надо этого ждать и, несмотря ни на что, упрямо, фанатически гнуть свою линию.
Посетителей нестерпимо много. Праздные провинциальные языки болтают, и мне скучно, я злюсь, злюсь и завидую той крысе, которая живёт под полом в Вашем театре».
И все-таки не может он не шутить! Замечает с легкой иронией любимого человека: «Успех очень избаловал Вас, и Вы уже не терпите будней».
Так ли это? Пожалуй, да. Художественный театр набирал силу. В нём репетировали еще одну пьесу Чехова – «Дядя Ваня». Состоялась премьера.
30 октября Антон Павлович сидел в своём кабинете за письменным столом и писал: «Милая актриса, хороший человечек. Вы спрашиваете, буду ли я волноваться. Но ведь о том, что «Дядя Ваня» идёт 26-го, я узнал как следует только из Вашего письма, которое получил 27-го. Телеграммы стали приходить 27-го вечером, когда я был уже в постели. Их мне передают по телефону. Я просыпался всякий раз и бегал к телефону в потёмках, босиком, озяб очень; потом едва засыпал, как опять и опять звонок. Первый случай, когда мне не давала спать моя собственная слава. На другой день, ложась, я положил около постели и туфли и халат, но телеграмм уже не было.
Да, актриса, вам всем, художественным актёрам, уже мало обыкновенного, среднего успеха. Вам подавай треск, пальбу, динамит. Вы вконец избалованы…»
На следующий день 1 ноября он опять пишет ей: «…раз навсегда надо оставить попечение об успехах и неуспехах. Пусть это вас не касается. Ваше дело работать исподволь, изо дня в день, втихомолочку, быть готовой к ошибкам, которые неизбежны, к неудачам, одним словом, гнуть свою актрисичью линию… Писать или играть и сознавать в это время, что делаешь не то, что нужно, – это так обыкновенно, а для начинающих – так полезно!»
Видите, как глубоко и естественно живет в Чехове вера? Надо честно делать дело. С покаянием. И не думать об успехе.
Наступил 1900 год
Чехов скучал. Он хотел в Москву. Жаловался своему коллеге-врачу: «Я в Ялте, в ссылке, быть может и прекрасной, но всё же ссылке. Жизнь проходит скучно. Здоровье мое сносно: бываю здоров не каждый день». И подробно описывал симптомы болезни. Она продолжала прогрессировать.