– То есть как же это? – недоумевал франт. – Считать не выучились ещё?
Взял апельсин и ушёл».
Ещё смешнее – третья история:
«Какая-то молоденькая барышня спросила, сколько стоит десяток.
– Рубль, – ответил Чехов.
– Дорого. А полтинник хотите?
– Пожалуйте, – ответил Чехов.
– Ишь, запрашивают! – барышня выбирала апельсины и клала сама в мешок. – Может быть, кислые они у вас?
– Кисловаты, – сказал Чехов.
Она посмотрела на него и выложила все апельсины по одному обратно.
– Попробуйте один, денег не надо.
Она облупила апельсин и съела.
– Кисловаты, – сказала барышня и ушла…
– Хотите сорок копеек за десяток, – вернувшись, сказала барышня.
– Хорошо-с, пожалуйте, ответил Чехов, – только без кожи.
– То есть как же это без кожи?
– Кожей отдельно торгуем-с.
Барышня глядела удивлённо.
– Кто же кожу покупает?
– Иностранцы, они кожу едят.
Барышня рассмеялась.
– Хорошо, давайте без кожи, но это так странно, я в первый раз слышу.
Чехов уступил апельсины с кожей».
Больше он не торговал. Всё, что осталось, раздал приятелям и торговцу. А тот, глядя на Чехова, возмущался его поведением. Простому и хитрому человеку было невдомёк, что имеет дело с писателем, а тот – общается с людьми, изучает характеры.
Чехов пошёл гулять дальше, а торговец – кинулся в полицейский участок и заявил, что его ограбили: съели апельсины и денег не заплатили. И прогулка прервалась. Антона Павловича со всей компанией арестовали.
Молодой пристав быстро разобрался в ситуации. Спросил торговца:
– Тебе не жаль этих людей? Они теперь должны идти в тюрьму.
Тому не было их жаль. Но он попросил на чай – и ушёл, получив деньги. А у Антона Павловича осталась эта история.
Рыбалка
«Мы шли большим лосиноостровским лесом до Больших Мытищ, – вспоминал Константин Алексеевич Коровин, – где на Яузе ловили на удочку рыбу. А уху варили в Мытищах. С краю села – дом тётеньки Прасковьи. Сын её Игнашка был мой приятель, и там жила моя охотничья собака Дианка.
Антон Павлович был в то время студентом и большим любителем рыбной ловли на удочку. Антону Павловичу нравилось ловить пескарей, которые шли подряд. Но иногда попадались и окуни, язи и голавли.
К вечеру хотели идти в Москву пешком, но Игнашка советовал не ходить, так как на большой дороге объявились разбойники: по дороге грабят богомольцев, идущих к Сергию Троице, грабят и даже убивают, потому теперь конные жандармы ездят».
Мнения молодых людей разделились. Некоторые хотели вернуться по железной дороге. Но не Чехов!
– Замечательно! – засмеялся Антон Павлович. – Пойдём пешком, может быть, попадём в разбойники – это будет недурно.
И ведь попали! Компанию молодых людей задержали и, как водится, проводили в участок. И опять их допрашивал пристав – только на этот раз седой старик. Он очень обрадовался, что к нему попали художники – и повёл себя неординарно.
«Пристав встал, позвал писаря… и, вынимая из кошелька деньги, что-то с ним шушукался, – запомнил Коровин. – Писарь вернулся с какой-то женщиной. На стол поставили тарелки, селёдки, тарань, хлеб, баранки, яйца. Появился самовар». Довольный пристав говорил:
– Эх, и рад я до чего вам! Поговорим про картины. Мало кто у нас может даль написать. Пожалуйста, выпьем за Алексея Кондратьевича (Саврасова. – Прим. сост.). Человек правильный, художник настоящий. А я вам вот что скажу: рассветёт и поедете на станцию лучше, я и подводу дам. Кто знает, на большой дороге пошаливают, убивают – кому надо богомольцев убивать? Не иначе – это сумасшедший человек… Неровён час…
Приключение у Антона Павловича всё-таки получилось.
Розы
«Много прошло времени… и по приезде в Крым, в Ялту – весной 1904 года – я был у Антона Павловича Чехова в доме его в Верхней Аутке. На дворе дачи, когда я вошёл в калитку, передо мной, вытянув шею, на одной ноге стоял журавль. Увидев меня, он расправил крылья и начал прыгать и делать движения, танцуя…
Антона Павловича я застал в его комнате. Он сидел у окна и читал газету «Новое время».
– Какой милый журавль у вас, – сказал я Антону Павловичу, – он так забавно танцует…
– Да, это милейшее и добрейшее существо… Он любит всех нас, – сказал Антон Павлович. – Знаете ли, он весной прилетел к нам вторично. Он улетал на зиму в путешествие в другие там разные страны, к гиппопотамам, и вот опять к нам пожаловал. Мы его так любим… – не правда ли, странно это и таинственно?.. – улететь и прилететь опять… Я не думаю, что это только за лягушками, которых он в саду здесь казнит… Нет, он горд и доволен ещё тем, что его просят танцевать. Он артист и любит, когда мы смеёмся над его забавными танцами. Артисты любят играть в разных местах и улетают. Жена вот улетела в Москву, в Художественный театр…
Антон Павлович взял бумажку со стола, свёрнутую в короткую трубочку, закашлялся и, плюнув в неё, бросил в банку с раствором.
В комнате Антона Павловича всё было чисто прибрано, светло и просто – немножко как у больных. Пахло креозотом».
Сестра Чехова сказала, что у них заболела кухарка. И Антон Павлович отправился посмотреть, что с ней.
«Я шёл за ним и, помнится, обратил внимание на его подавшуюся под натиском болезни фигуру; он был худ, и его плечи, остро выдаваясь, свидетельствовали об обессиливавшем его злом недуге».
Чехов хотел подарить Коровину свой домик в Гурзуфе, на самом берегу моря. Константин Алексеевич отказался.
«Это была моя последняя встреча с А. П. Чеховым.
После я жил в Гурзуфе и построил себе там мастерскую. И из окна моего был виден домик у скалы, где когда-то жил Антон Павлович. Этот домик я часто воспроизводил в своих картинах… Розы… и на фоне моря интимно выделялся домик Антона Павловича. Он давал настроение далёкого края, и море шумело около бедного домика, где жила душа великого писателя, плохо понятого своим временем».
Кому это нужно?
Художник Константин Коровин в детстве любил стихи Пушкина. И самого Александра Сергеевича. Бабушка Коровина видела поэта. Она рассказывала внукам, «что это был самый умный человек России. И часто говорила нам о нём. И мне представлялся он красавцем, на белом коне, как наша лошадь Сметанка, и в каске с перьями… – вспоминал Константин Алексеевич. – А бабушка сказала мне, что нет, что он был маленького роста, сгорбленный, курчавый блондин с голубыми глазами, блестящими, словно на них были слёзы, серьёзный, никогда не смеялся. Одет был франтом, носил большое кольцо на пальце и смотрел в золотой лорнет».
Молитва о Серафиме
Бабушка хорошо помнила Пушкина. Но он был разный. Остроумный, азартный. Смеялся, негодовал. Рост его и правда был невелик.
«Зачем это, подумал я, маленького роста? – удивлялся Коровин. – Неправда, что бы мне ни говорили. Мой дед… был огромного роста, и мне хотелось, чтобы и Пушкин был такой же и приносил мне игрушки. Но мне всегда нравилось, когда бабушка читала мне Пушкина. И я слушал, сидя на лежанке, думал: а ведь его убили. Как это гадко!»
К именинам дедушки мальчик выучил стихи Пушкина. Прочитал. А дальше: «Он меня погладил по голове и, смотря добрыми глазами, сказал мне:
– Это, Костя, хороший барин сочинил.
Потом, вздохнув, сказал:
– Эх, грехи, грехи. Ты, Костя, когда молишься на ночь, то поминай и его. Он ведь был добрый, как Божий серафим. Мученик – ведь его убили».
Вскоре дедушка умер. И мальчик советовался с няней, как ему быть:
«– Вот дед мне велел молиться о Пушкине.
– А кто он тебе доводится? – спросила няня Таня.
– Он серафим от Бога был, камер-юнкер убитый.
– Ишь ты, – вздохнула няня.
А потом няня сказала:
– Молись так: «Помяни, Господи, во Царствии Твоём раба Твоего камер-юнкера Серафима».
Я на ночь, стоя на коленях в постели, поминал деда, покойную сестру и доброго убиенного «камер-юнкера Серафима»».
Трогательная детская история. Не забытая, хранившаяся в тёплой глубине памяти.
Среди кисейных барышень
Константину Алексеевичу казалось: все должны любить Пушкина. И вдруг выяснилось, что это не так. Даже приятель отца как-то нехорошо говорил о поэте. Коровин писал:
«Я сказал бабушке Екатерине Ивановне:
– Поляков не любит Пушкина.
– Да, – ответила она, – не слушай его. Он нигилист.
Я не понял, но подумал: нигилист – это, должно быть, вроде дурака».
В молодости Коровин преподавал в Школе живописи, ваяния и зодчества. Он задал ученикам тему для рисования: «Зима в произведениях Александра Сергеевича Пушкина».
«Придя в мастерскую, я заметил, что ученики недовольны темой, и объяснили мне: что же это, всё стихи? – вспоминал Коровин. – Лучше бы Пугачёва в «Капитанской дочке». А вечером родственники мои, студенты Московского университета, мне определённо сказали, что Некрасов гораздо лучше Пушкина, что у Пушкина всё вздохи и ахи про любовь, потому что этот камер-юнкер нравился в то время кисейным барышням и только».
Коровин был почти ровесником Чехова. «Когда я был у Антона Павловича… то рассказал ему об этом… Антон Павлович как-то сразу наклонил голову и засмеялся, сказав:
– Верно. До чего верно. Кисейным барышням, ахи, охи про любовь… Верно… Всё верно.
И он засмеялся».
Почему? Возможно, его рассмешило, что сам он попал в разряд кисейных барышень. Чехов очень любил Пушкина. Хранил его портрет. Не терпел, когда поэта ругали. И признавался в любви к Татьяне Лариной из «Евгения Онегина».
Генерал Пушкин
Константин Коровин познакомился со старшим сыном Пушкина Александром Александровичем. В то время отставным генералом. Это «был скромный человек. Говорил про отца своего, которого он помнил смутно, так как был мал, но помнил его ласки, и его панталоны в клетку, и его красноватый сюртук с большим воротником. Помнил мать в широких платьях, помнил, что кто-то говорил, кажется, отец, что любит зиму и Москву. Помнил переднюю в доме, отца и мать, когда они приезжали с картонками, раздевались в передней и ему подарили игрушку-петушка, который пищал.