Александра Сергеевича Пушкина отправили в ссылку. В родовое имение Михайловское. Ему было 25 лет – тот возраст, когда молодым людям палец в рот не клади.
Духовное руководство над опальным поэтом поручили настоятелю Свято-Успенского Святогорского мужского монастыря игумену Ионе. «Простой, добрый и несколько рыжеватый и малорослый», – так сказано о нём в монастырской летописи.
Отношения игумена и поэта складывались на удивление хорошо. Хотя монаху было непросто. То и дело открывались такие шалости поэта, что не поймёшь, как на них реагировать. Вероятно, отец Иона был человеком терпеливым и благодушным. Это вызывало у Пушкина ответное благодушие.
Летопись монастыря сообщает: «…проживая в Михайловском, он неоднократно посещал Святогорскую обитель. В одну из таких поездок сюда, совпавшую с днём годовщины смерти английского поэта Байрона, Александр Сергеевич заказал своему духовному руководителю игумену Ионе отслужить панихиду по рабе Божием болярине Георгии, как звали Байрона».
Летопись сообщает, что иноки молились об усопшем. Они не догадывались, что тот не жаловал их при жизни.
В тот день 7 апреля 1825 года Пушкин написал два письма. Одно – князю Петру Андреевичу Вяземскому: «Нынче день смерти Байрона – я заказал с вечера обедню за упокой его души. Мой поп удивился моей набожности и вручил мне просвиру, вынутую за упокой раба Божия болярина Георгия. Отсылаю её к тебе».
Второе письмо – брату: «Я заказал обедню за упокой души Байрона (сегодня день его смерти). Анна Николаевна также, и в обеих церквах Тригорского и Воронича происходили молебствия».
Здесь – весёлость, шалость, азарт. Но ведь и молитва!
Ещё один эпизод, попавший в летопись: «…когда в монастыре была ярмарка в девятую пятницу (после Пасхи. – Прим. сост.), Пушкин, как рассказывают очевидцы-старожилы, одетый в крестьянскую белую рубаху с красными ластовками, опоясанный красною лентою, с таковою же – и через плечо, не узнанный местным уездным исправником, был отправлен под арест за то, что вместе с нищими при монастырских вратах участвовал в пении стихов о Лазаре, Алексии, человеке Божием, и других, тростью же с бубенчиками давал им такт, чем привлёк к себе большую массу народа и заслонил проход в монастырь – на ярмарку. От такого ареста был освобожден благодаря лишь заступничеству здешнего станового пристава».
Ярмарке грозил убыток. Торговля победила муз.
Но не только весёлые истории происходили в монастыре и у его стен. Игумен Иона положительно влиял на Пушкина. Это было очевидно. В письмах поэта к родственникам и друзьям появились просьбы прислать ему Библию, жития святых. Это после увлечения «чистым афеизмом» (атеизмом).
Хорош портрет отца Ионы, нарисованный Пушкиным. Явный знак уважения. А как смотрится сам Александр Сергеевич на автопортрете – в монашеском клобуке! Правда, кое-кто рогатый показывает ему язык. Но не без этого.
Главный итог ссылки поэта – трагедия «Борис Годунов». Величайшее из произведений Пушкина. Родилось оно под влиянием Святогорского монастыря и настоятеля Ионы.
В Михайловском Александр Сергеевич написал «Пророка». Автор был «духовной жаждою томим»:
И Бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею Моей,
И, обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
Из ссылки в Москву Александр Сергеевич приехал совсем другим человеком. Умудрённым. Окрепшим в вере. Более того, он успел распорядиться о том, чтобы его похоронили в Святогорском монастыре «на родовом кладбище».
В летописи есть ордер, направленный в 1837 году властями тогдашнему настоятелю Святогорского монастыря: «…по просьбе вдовы скончавшегося в С.-Петербурге, 29-го минувшего генваря в звании камер-юнкера двора Его Императорского Величества Александра Сергеевича Пушкина, разрешено перевезти тело его Псковской губернии Опочецкого уезда в монастырь Святой Горы, для предания там земле, согласно желанию покойного».
Тут же сказано о повелении Императора, «чтобы при сем случае не было никакого особенного изъявления, никакой встречи, словом, никакой церемонии кроме того, что обыкновенно по нашему церковному обряду исполняется при погребении тела дворян….отпевание тела совершено уже в С.-Петербурге».
Пушкина похоронили за алтарём храма. В монастыре всегда молились и молятся об упокоении раба Божия боярина Александра, нашего великого поэта, и сродников его.
Пушкин, окружённый карантинами
«Осень подходит. Это любимое моё время – здоровье моё обыкновенно крепнет – пора моих литературных трудов настаёт – а я должен хлопотать о приданом да о свадьбе, которую сыграем Бог весть когда. Всё это не очень утешно. Еду в деревню, Бог весть, буду ли иметь время заниматься и душевное спокойствие, без которого ничего не произведёшь, кроме эпиграмм…» – писал Пушкин 31 августа 1830 года.
Александр Сергеевич был влюблён, спешил со свадьбой – важнейшим делом жизни. Но будущая тёща сказала ему, что без приданого дочь замуж не выдаст. А денег на приданое у неё нет. Со скандалами и спорами сошлись на том, что Пушкин даст ей взаймы. Но где взять?
Отец предложил поэту заложить имение Болдино в Нижегородской губернии. И Александр Сергеевич поспешил туда, хотя там началась холера.
«Приятели, у коих дела были в порядке (или в привычном беспорядке, что совершенно одно), упрекали меня за то, – писал он, – и важно говорили, что легкомысленное бесчувствие не есть ещё истинное мужество.
На дороге встретил я Макарьевскую ярманку, прогнанную холерой. Бедная ярманка! она бежала как пойманная воровка, разбросав половину своих товаров, не успев пересчитать свои барыши!
Воротиться казалось мне малодушием; я поехал далее, как, может быть, случалось вам ехать на поединок: с досадой и большой неохотой».
Степь да степь
Вначале сентября Александр Сергеевич добрался до Болдина. Там получил письмо от невесты и ободрился.
«Моя дорогая, моя милая Наталья Николаевна, я у ваших ног, чтобы поблагодарить вас и просить прощение за беспокойство, – писал он. – Ваше письмо прелестно, оно вполне меня утешило. Моё пребывание здесь может затянуться вследствие одного совершенно непредвиденного обстоятельства. Я думал, что земля, которую отец дал мне, составляет отдельное имение, но, оказывается, это – часть деревни из 500 душ, и нужно будет провести раздел. Я постараюсь это устроить возможно скорее. Ещё более опасаюсь я карантинов, которые начинают здесь устанавливать».
Правда, карантины пока не очень огорчали Пушкина. В тот же день он сообщал другу, что меланхолия его рассеялась: «Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать. Жена не то, что невеста. Куда! Жена свой брат. При ней пиши сколько хошь. А невеста пуще цензора Щеглова, язык и руки связывает. Сегодня от своей получил я премиленькое письмо, обещает выйти за меня и без приданого. Приданое не уйдёт. Зовёт меня в Москву – я приеду не прежде месяца…»
Конечно, он настроился на работу.
«Ах, мой милый! что за прелесть здешняя деревня! вообрази: степь да степь; соседей ни души; езди верхом сколько душе угодно, пиши дома сколько вздумается, никто не помешает».
Бодрое начало
«Едва успел я приехать, как узнаю, что около меня оцепляют деревни, учреждаются карантины, – вспоминал Александр Сергеевич. – Народ ропщет… Мятежи вспыхивают то здесь, то там».
Люди бунтуют, требуют привычной свободы. Хотя её не ценят, Бога за неё не благодарят.
«Я занялся моими делами, перечитывая Кольриджа, сочиняя сказки и не ездя по соседям», – писал Пушкин. Господь хранил его: поэт был в полной изоляции.
Как же хорошо ему писалось! Он привёз с собой множество набросков, неоконченных работ. «Повести Белкина» Александр Сергеевич обдумал ещё год назад. Рядом с планом поставил пословицу своего любимого Святогорского игумена Ионы: «А вот то будет, что и нас не будет». Это о памяти смертной.
Строчки так и бежали из-под пера Пушкина. 13–14 сентября завершены предисловие к «Повестям…» и «Станционный смотритель». 20 сентября – «Барышня-крестьянка». 12 октября готов «Выстрел». 19–20 октября – «Метель» и «Гробовщик».
Параллельно поэт дописывал «Евгения Онегина». 18 сентября – окончена девятая глава, чуть позже 25 сентября – восьмая.
А вы что поделываете?
«Я уже почти готов сесть в экипаж, хотя дела мои ещё не закончены и я совершенно пал духом, – писал Пушкин невесте. – Вы очень добры, предсказывая мне задержку в Богородске лишь на 6 дней. Мне только что сказали, что отсюда до Москвы устроено пять карантинов и в каждом из них придётся провести две недели – подсчитайте-ка, а затем представьте себе, в каком я должен быть собачьем настроении. В довершение благополучия полил дождь и, разумеется, теперь не прекратится до санного пути. Если что и может меня утешить, так это мудрость, с которой проложены дороги отсюда до Москвы; представьте себе насыпи с двух сторон, – ни канавы, ни стока для воды, отчего дорога становится ящиком с грязью, – зато пешеходы идут со всеми удобствами по совершенно сухим дорожкам и смеются над увязшими экипажами».
Пушкинский юмор никуда не улетучивался. «А вы что сейчас поделываете?» – спрашивал он. И горячился: «Наша свадьба точно бежит от меня; и эта чума с её карантинами – не отвратительнейшая ли это насмешка, какую только могла придумать судьба? Мой ангел, ваша любовь – единственная вещь на свете, которая мешает мне повеситься на воротах моего печального замка (где, замечу в скобках, мой дед повесил француза-учителя, аббата Николя, которым был недоволен). Не лишайте меня этой любви и верьте, что в ней всё моё счастье. Позволите ли вы обнять вас? Это не имеет никакого значения на расстоянии 500 вёрст и сквозь 5 карантинов. Карантины эти не выходят у меня из головы».
В путь
Позже Пушкин вспоминал: «Между тем начинаю думать о возвращении и беспокоиться о карантине. Вдруг 2 октября получаю известие, что холера в Москве. Страх меня пронял – в Москве… (там Наталья Николаевна. –