Прим. сост.). Я тотчас собрался в дорогу и поскакал. Проехав 20 вёрст, ямщик мой останавливается: застава!
Несколько мужиков с дубинами охраняли переправу через какую-то речку. Я стал расспрашивать их. Ни они, ни я хорошенько не понимали, зачем они стояли тут с дубинами и с повелением никого не пускать. Я доказывал им, что, вероятно, где-нибудь да учреждён карантин, что я не сегодня, так завтра на него наеду и в доказательство предложил им серебряный рубль. Мужики со мной согласились, перевезли меня и пожелали многие лета».
Как мудры были наши предки! Ставили заставы у переправ. Не объедешь.
Серебряный рубль был хорошим аргументом. А доброе пожелание мужиков сработало: Пушкин наехал на карантин – и его повернули обратно.
«Въезд в Москву закрыт, и вот я заперт в Болдине, – сообщал он невесте по-французски. – Во имя неба, дорогая Наталья Николаевна, напишите мне несмотря на то, что вам этого не хочется. Скажите мне, где вы? Уехали из Москвы? Я совершенно пал духом и право не знаю, что предпринять».
Пушкин перешёл на русский язык: «Передо мной теперь географическая карта; я смотрю, как бы дать крюку и приехать к вам через Кяхту или через Архангельск? Дело в том, что для друга семь вёрст не крюк, а ехать прямо на Москву значит семь вёрст киселя есть…»
И снова по-французски: «Что до нас, то мы оцеплены карантинами, но зараза к нам ещё не проникла. Болдино имеет вид острова, окружённого скалами. Ни соседей, ни книг. Погода ужасная. Я провожу время в том, что мараю бумагу и злюсь».
Маленькие трагедии
Пушкин «марает» бумагу – и появляются произведения, которые люди будут читать годы, века. Вы можете представить свою жизнь – без них?
23 октября написан «Скупой рыцарь». 26 октября – «Моцарт и Сальери». Сначала Александр Сергеевич назвал эту трагедию «Зависть». Он задумал её много раньше. Прочитал в газете, что перед смертью Сальери исповедался священнику и признался в убийстве Моцарта. Скорее всего, это была газетная утка. Тайна исповеди должна сохраниться. Но Пушкин написал вещь гениальную. Она вне времени и конкретных персонажей.
29 октября поэт жаловался в письме другу: «Мне и стихи в голову не лезут, хоть осень чудная: и дождь, и снег, и по колено грязь». Просто замечательно! Особенно – грязь по колено. А 4 ноября он уже завершил «Каменного гостя».
В тот же день Пушкин получил письмо от отца: «свадьба расстроилась». И написал невесте: «Не достаточно ли этого, чтобы повеситься? Добавлю ещё, что от Лукоянова до Москвы 14 карантинов». «Не знаю, как добраться до вас».
Александра Сергеевича тревожило, что Наталья Николаевна не уехала из Москвы: «Как вам не стыдно было оставаться на Никитской (улице. – Прим. сост.) во время эпидемии?» «Прощайте, да хранит вас Бог».
6 ноября Пушкин завершил «Пир во время чумы».
Намерения
В перерывах между работой Пушкин тосковал по невесте: «Я живу в деревне, как в острове, окружённый карантинами. Жду погоды, чтоб жениться и добраться до Петербурга – но я об этом не смею ещё и думать».
Он сетовал, жаловался друзьям: «Дважды порывался я к вам, но карантины опять отбрасывали меня на мой несносный островок, откуда простираю к вам руки и вопию гласом велиим. Пошлите мне слово живое ради Бога. Никто мне ничего не пишет. Думают, что я холерой схвачен или зачах в карантине. Не знаю, где и что моя невеста. Знаете ли вы, можете ли узнать? Ради Бога узнайте и отпишите мне…»
И тут же: «Здесь я кое-что написал. Но досадно, что не получал журналов. Я был в духе ругаться и отделал бы их на их же манер. В полемике, мы скажем с тобою, и нашего тут капля мёда есть».
Это он цитирует басню Крылова. Много читал Александр Сергеевич, знал наизусть.
4 ноября Пушкин отправил часть написанного Дельвигу, владельцу «Литературной газеты». Для публикации. Радость, живой юмор дышат в каждом слове: «Посылаю тебе, барон, вассальскую мою подать, именуемую цветочною, по той причине, что платится она в ноябре, в самую пору цветов. Доношу тебе, моему владельцу, что нынешняя осень была детородна, и что коли твой смиренный вассал не околеет от сарацинского падежа, холерой именуемого и занесённого нам крестовыми воинами, т. е. бурлаками, то в замке твоём, «Литературной газете», песни трубадуров не умолкнут круглый год. Я, душа моя, написал пропасть полемических статей, но, не получая журналов, отстал от века и не знаю, в чём дело – и кого надлежит душить, Полевого или Булгарина».
Очередное путешествие
18 ноября Александр Сергеевич отчитывался перед невестой об этом путешествии. Сначала по-французски: «В Болдине, всё ещё в Болдине! Узнав, что вы не уехали из Москвы, я нанял почтовых лошадей и отправился в путь. Выехав на большую дорогу, я увидел, что вы правы: 14 карантинов являются только аванпостами – а настоящих карантинов всего три. – Я храбро явился в первый (в Сиваслейке Владимирской губ.); смотритель требует подорожную и заявляет, что меня задержат лишь на 6 дней. Потом заглядывает в подорожную».
И тут Пушкин перешёл на русскую речь. По-французски он не мог передать общение со смотрителем – колоритное, но маловразумительное, как с мужиками у реки: «Вы не по казённой надобности изволите ехать? – Нет, по собственной самонужнейшей. – Так извольте ехать назад на другой тракт. Здесь не пропускают. – Давно ли? – Да уж около 3 недель. – И эти свиньи губернаторы не дают этого знать? – Мы не виноваты-с. – Не виноваты! А мне разве от этого легче? нечего делать – еду назад в Лукоянов; требую свидетельства, что еду не из зачумлённого места. Предводитель здешний не знает, может ли после поездки моей дать мне это свидетельство – я пишу губернатору, а сам в ожидании его ответа, свидетельства и новой подорожной сижу в Болдине да кисну».
И заключает уже по-французски: «Вот каким образом проездил я 400 вёрст, не двинувшись из своей берлоги».
Как же испытывалось терпение нетерпеливого Александра Сергеевича! «Это ещё не всё, – восклицал он, – вернувшись сюда, я надеялся, по крайней мере, найти письмо от вас. Но надо же было пьянице-почтмейстеру в Муроме перепутать пакеты, и вот Арзамас получает почту Казани, Нижний – Лукоянова, а ваше письмо (если только есть письмо) гуляет теперь не знаю где и придёт ко мне, когда Богу будет угодно. Я совершенно пал духом и, так как наступил пост (скажите маменьке, что этого поста я долго не забуду), я не стану больше торопиться; пусть всё идёт своим чередом, я буду сидеть сложа руки».
Наступил пост. В пост не венчают. Свадьба откладывалась.
В Москву!
Письмо от невесты пришло, но не принесло Пушкину радости. Наталья Николаевна решила, что он так долго не возвращается по одной причине: у него роман. И даже придумала, с кем.
«Из вашего письма от 19 ноября вижу, что мне надо объясниться», – писал Александр Сергеевич. Он пел песню о карантинах. Снова подробно рисовал, как пытался прорваться в Москву и был остановлен.
В конце месяца Пушкин снова выехал из Болдина. 1 декабря писал невесте: «Я задержан в карантине в Платаве: меня не пропускают, потому что я еду на перекладной; ибо карета моя сломалась».
Очень важное замечание: по заразной зоне уже тогда можно было передвигаться только на личном транспорте. Для безопасности.
«Умоляю вас сообщить о моём печальном положении князю Дмитрию Голицыну – и просить его употребить всё своё влияние для разрешения мне въезда в Москву. От всего сердца приветствую вас, также маменьку и всё ваше семейство. На днях я написал вам немного резкое письмо, – но это потому, что я потерял голову. Простите мне, ибо я раскаиваюсь. Я в 75 верстах от вас, и Бог знает, увижу ли я вас через 75 дней».
Жил Пушкин в избе кузнеца. Так что и тут ему приходилось очень даже терпеть. И, похоже, настраивался на худшее: «Я в карантине с перспективой оставаться в плену две недели – после чего надеюсь быть у ваших ног». «Если бы вы могли себе представить хотя бы четвёртую часть беспорядков, которые произвели эти карантины, – вы не могли бы понять, как можно через них прорваться. Прощайте. Мой почтительный поклон маменьке».
Итоги
5 декабря Пушкин был в Москве и сразу писал другу: «Нашёл тёщу, озлобленную на меня, и насилу с нею сладил, но слава Богу – сладил. Насилу прорвался я сквозь карантины – два раза выезжал из Болдина и возвращался. Но, слава Богу, сладил и тут».
Его жизнь входила в привычное русло: «Сейчас еду Богу молиться и взял с собою последнюю сотню….достань с своей стороны тысячи две».
Но сидение в карантине, как на острове, принесло великий результат: «Скажу тебе (за тайну), что я в Болдине писал, как давно уже не писал».
А что касается неразберихи с карантинами и прочей неразберихи, то все они – как пена на воде: появляются и исчезают. Много позже, 19 октября 1836 года, Александр Сергеевич Пушкин писал Петру Яковлевичу Чаадаеву: «…разве не находите вы что-то значительное в теперешнем положении России, что-то такое, что поразит будущего историка?.. я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератор – я раздражён, как человек с предрассудками – я оскорблён, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить Отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал…»
«Жизнь, зачем ты мне дана?»
26 мая 1828 года Александру Пушкину исполнилось 29 лет. В этот день он написал стихи – совсем не праздничные:
Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?
Тучи над головой
Что это? Конечно, минутное уныние. Гений Пушкина – в самом расцвете. Годы вольностей, ссылки – позади. Александр Сергеевич написал большую часть «Евгения Онегина». Создал драму «Борис Годунов». Ощутил своё высокое призвание на земле и объяснил его в «Пророке». И вдруг: