И слово своё сдержала. В доме Буниных всё осталось по-прежнему. Вася был членом семьи, его мать – служанкой. Елизавета Дементьевна знала своё место, всегда стоя выслушивала указания барыни. А мальчик с болью смотрел на родную мать. Он хотел иного отношения к ней. Но что мог сделать ребёнок?
Годы спустя Жуковский писал: «Не имея своего семейства, в котором бы я что-нибудь значил, я видел вокруг себя людей, мне коротко знакомых, потому что я был с ними вырощен, но не видел родных, мне принадлежащих по праву; я привык отделять себя ото всех… всякое участие ко мне казалось мне милостию. Я не был оставлен, брошен, имел угол, но не был любим никем, не чувствовал ничьей любви; следовательно, не мог платить любовью за любовь…»
«Я не был счастлив в моей жизни; кажется, и не буду счастливым».
Дебют
Дочери Буниных вышли замуж. Крёстная мать Васи жила в Туле – и она забрала его к себе. Мальчик начал учиться. И сочинять. Свои первые пьесы Жуковский ставил вместе с детьми крёстной. Она поощряла это, участвовала в подготовке представлений.
В четырнадцать лет Бунины определили Василия Жуковского в благородный пансион при Московском университете. Он увлёкся занятиями. Особенно русским языком. Нашёл товарищей.
В мае умерла его крёстная мать. Это была тяжёлая потеря для Васи. Летом на каникулы он приехал на родину. Пришёл на могилу – и там возникли у него «Мысли при гробнице». Отрок записал их. Чуть позже появились стихи «Майское утро» – на ту же тему:
Жизнь, друг мой, бездна
Слёз и страданий…
Счастлив стократ
Тот, кто, достигнув
Мирного брега,
Вечным спит сном.
Осенью эти сочинения Жуковского были опубликованы в университетском журнале. Состоялся его писательский дебют.
Пансион
Поэтический талант Василия Андреевича стал бурно расцветать. Все науки изучались в университетском благородном пансионе, но больше всего – литература. Она особенно отвечает потребностям человеческой души. И, конечно, на первое место ставилось нравственное воспитание молодых людей.
Начальником пансиона был Антон Антонович Прокопович-Антонский. Он ценил и умело поддерживал Жуковского. Навсегда остался его другом.
В пансионе создали литературный кружок. Издавали альманах. И во главе всего стоял Василий.
Его сокурсник Степан Петрович Жихарев вспоминал: «Я пришёл просить его (Антона Антоновича) о выдаче мне студенческого аттестата, а он своё:
– А больше учиться-та не хочешь?
– Не хочу, Антон Антоныч!
– Как Митрофанушка-та: не хочу учиться, хочу жениться?
– Хочу, Антон Антоныч.
– Небось туда же, в дармоеды-та, в иностранную коллегию?
– Туда и отправляюсь, Антон Антоныч.
– Ректора-та попроси, а я изготовить аттестат велю. А новые стихи-та Жуковского знаешь?
– Знаю, Антон Антоныч.
– Ну-ка почитай-ка.
– …Поэзия, с тобой.
И скорбь, и нищета теряют ужас свой!»
Соляная контора
У юного поэта появились поклонники и друзья. Он читал свои стихи в пансионе на торжественных актах, вечерах. Занимался переводами – и их печатали журналы.
Но в семнадцать лет Жуковский стал чиновником. Муж одной из сводных сестёр взял его в своё ведомство – Главную соляную контору.
Василий Андреевич тяготился службой. Изливал душу другу: «Я пишу в гнилой конторе, на куче больших бухгалтерских книг; вокруг раздаются голоса толстопузых запачканных и разряженных крючкоподьячих; перья скрипят, дребезжат в руках этих соляных анчоусов и оставляют чернильные следы на бумаге; вокруг меня хаос приказных; я только одна планета, которая, плавая над безобразной структурою мундирной сволочи, мыслит выше среднего…»
Долго он там не выдержал. Однажды его наказали – и Жуковский сразу уволился: «О прежней службе моей скажу только, что я вошёл в Главную дурацкую соляную контору в 1800 году городским секретарём, вышел из неё титулярным советником в 1802-м».
Значит, получил личное дворянство. И бесценный жизненный опыт: «Надобно сделаться человеком, надобно прожить недаром, с пользою, как можно лучше. Эта мысль меня оживляет, брат! Я нынче гораздо сильнее чувствую, что я не должен пресмыкаться в этой жизни; что я должен возвысить, образовать свою душу и сделать всё, что могу, для других. Мы можем быть полезны пером своим не для всех, но для некоторых, кто захотят нас понять. Но и кто может быть для всех полезен? А для себя будем полезны своим благородством, образованием души своей».
Василий Андреевич занялся литературой. Переводил на русский язык иностранных авторов. Даже «Дон Кихота» Сервантеса (тогда его называли «Дон Кишотом»). Жил то в Москве, то в родных местах под Тулой. В двадцать лет построил дом в Белёве – для матери.
Жуковский записал в дневнике: «Хочу спокойной, невинной жизни. Желаю не нуждаться. Желаю, чтобы я и матушка были не несчастны, имели всё нужное. Хочу иметь некоторые удовольствия, возможные всякому человеку, бедному и богатому, удовольствия от занятий, от умеренной, но постоянной деятельности, наконец от спокойной, порядочной семейственной жизни. Почему бы этому не исполниться?»
Жуковский на войне
В 1812 году войска Наполеона вторглись в Россию. Василий Андреевич Жуковский ушёл добровольцем на фронт. Было ему двадцать девять лет. Писатель не имел воинской специальности и стал простым милиционером. Так называли ополченцев. К счастью, его увидели товарищи по университетскому пансиону. Они служили офицерами при штабе Кутузова – и нашли там дело для Жуковского.
Дебют
Капитан Иван Никитич Скобелев воевал против Наполеона с 1807 года. Был человеком храбрым, находчивым. В одном сражении получил тяжёлую контузию, у него оторвало два пальца на правой руке, раздробило третий. Но Скобелев не покинул армию.
В 1810 году он всё-таки вынужден был уйти в отставку по состоянию здоровья. А когда началась Отечественная война 1812 года, тут же запросился на фронт. Отважного капитана назначили служить при фельдмаршале Кутузове.
Когда французов уже гнали из России, Жуковский устроился в деревне Леташевка в отдельном домике. Там к нему присоединился капитан Скобелев. Вместе было легче наладить быт.
Однажды в штабе Скобелеву поручили написать какую-то бумагу. Тот пришёл в домик, долго страдал и мучился над чистым листом. Не его это было призвание. А Жуковский наблюдал за страданиями товарища. Делать Василию Андреевичу было нечего, и он предложил:
– Давай я напишу за тебя.
Иван Никитич не возражал. На следующий день привёз бумагу генералу Коновницыну, а тот передал Кутузову. И фельдмаршалу она очень понравилась.
Златоуст
Плох тот генерал, который не запоминает реакции начальства. А Коновницын был хорошим генералом. И он день за днём стал поручать Скобелеву всё более важные документы. Жуковский развлекался и готовил их.
Под Вязьмой Скобелеву велели написать приказ. Он изумил всех ясностью, чёткостью, хорошим слогом. Кутузову принесли приказ на подпись, и фельдмаршал спросил Коновницына:
– Откуда, душа моя, ты взял этого златоуста?
Тот назвал капитана Скобелева, хотя уже знал, кто настоящий автор штабных бумаг. И Кутузов попросил:
– Познакомь меня с этим златоустом!
Скобелев был принят ласково. Представлен к награде. Не забудем, что он был отважным офицером и награды заслуживал.
И вот Скобелеву уже дают задания устно. Он не всегда понимает их смысл и просит у Кутузова разрешения записывать. Фельдмаршалу это симпатично.
Как-то Кутузов выслушал очередной доклад Скобелева и сказал с гневом:
– В другой раз не теряй времени на проекты и пиши прямо набело и представляй к подписи!
Вот какое доверие и высокую оценку получили литературные труды Скобелева! Точнее – Жуковского. Но Кутузов произнёс ещё одну фразу, обращаясь к генералу Коновницыну:
– Ты береги этот клад!
На границе
И «клад» берегли. Скобелеву поручали писать только самые ответственные бумаги. Когда русские войска подошли к границе, златоуст уже был полковником. Увешан орденами. Осыпан денежными наградами.
На границе часть милиционеров-ополченцев причислили к армии, а остальных отпустили домой. Жуковский болел и, конечно, уехал на родину.
А Кутузов вызвал Скобелева и сказал:
– Смотри, брат, это первый приказ, который Европа переведёт на свой язык. Не ударь же лицом в грязь! Напиши с вечера, а поутру просмотри, да пораньше и пришли мне.
Продиктовал основные мысли приказа – и отпустил полковника работать.
И вот Скобелев начал читать Кутузову уже своё, а не Жуковского сочинение. Фельдмаршала – передёрнуло. Но он не прогневался. Решил, что Скобелев с товарищами подгулял в ту ночь, ему надо прийти в себя. Милостиво распорядился:
– Поди-ка, отдохни хорошенько, да исправь и принеси. Если успеешь, то после обеда, а если нет, то непременно вечером. Завтра рано надо разослать приказ сегодняшним числом.
Разгадка
Скобелев явился к Кутузову после обеда. Фельдмаршал выслушал его и рассердился:
– Тебе приказано было отдохнуть и прийти вечером!
Когда Скобелев вышел, штабные офицеры стали осторожно говорить Кутузову, что прекрасным слогом писал совсем другой человек – Жуковский. Фельдмаршал срочно послал за Скобелевым и спросил, так ли это. Тот искренне признался: да. Попросил прощения. Эта откровенность Кутузову понравилась. Но он вздохнул:
– Значит, не ты златоуст, а Жуковский, а тебя много назвать и медноустом… Ступай, братец! Извини только за поклёп мой, что ты ночью подкутил. За одно тобою недоволен, что ты прежде не сказал мне, что златоуст-то твой товарищ. Мы бы его не упустили.
Фельдмаршал направил фельдъегеря к командиру милиционеров. Просил вернуть Жуковского. Но тот был уже далеко.
А Иван Никитич Скобелев стал генералом. И писателем. Он выпускал журнал для солдат. Правда, современники сомневались, что солдаты этот журнал читали. Зато Жуковского читали многие.