нные душным пеплом.
Безмолвные.
– Это правда?
Я подняла взгляд. Два-Одиноких-Старика не смотрел на меня. Но обращался ко мне.
– Что правда?
– Молва, – ответил Два-Одиноких-Старика, – о том, откуда у тебя шрам.
Я не стала спрашивать, который он имел в виду, в этом не было нужды. Моя рука, словно сама по себе, потянулась, и пальцы дотронулись до длинной, неровной линии, что сбегала от ключицы до живота. Под прикосновением она заныла, запульсировала, словно обладая собственным сердцебиением.
– Зависит от того, которую ты слышал. Их много.
– Я слышал, – прохрипел Два-Одиноких-Старика, – что его оставил Враки Врата. Слышал, он у тебя кое-что забрал. Слышал, ты забрала кое-что у него.
Шрам пульсировал сильнее с каждым словом, ломился от боли под пальцами.
– Тогда правда, – прошептала я. – А вот если хочешь знать, что он у меня забрал…
– Не хочу. – Два-Одиноких-Старика покачал головой. – Я не хочу этого знать. Мне не нужно этого знать. Я только… – Он наконец поднял на меня взгляд. – Что ты чувствуешь… когда об этом думаешь?
Я не ответила.
Я хотела сказать, что это потому, что не знаю как. Хотела притвориться, что это выше моих сил, что все эмоции, чувства переплелись, словно колючий кустарник, и за них больно даже тянуть, не говоря уже о том, чтобы выпустить их наружу. Я не могла. Не могла даже попытаться. Это будет слишком больно.
Угу.
Звучит так, как сказал бы нормальный человек.
Правда заключалась в том, что я знала ответ. Я узнала его в день, когда получила этот шрам, и с тех пор шлифовала, затачивала, словно нож, каждый день, когда по-прежнему просыпалась живой. И поэтому я колебалась. Потому что это был нож.
Не стоит его обнажать, если не собираешься кого-то порезать.
– Я чувствую… – Мой голос прозвучал так мягко, что я его даже не узнала. – Что однажды я проснулась… и все двери мира оказались заперты. И у всех, кроме меня, был ключ. Что двери, через которые они ходили с такой легкостью, мне приходилось ломать. И я ломала. Я их выбивала, крушила, колотила, пока руки не начинали кровоточить, и даже если не знала, что с другой стороны, я понимала, что не могу оставаться с этой и лишнюю секунду.
Взгляд Двух-Одиноких-Стариков потяжелел, задержавшись на мне.
– И что, – произнес вольнотворец, – было с другой стороны?
Я уронила руку. Пульсация шрама медленно сошла на нет.
– Еще одна дверь.
Два-Одиноких-Старика кивнул.
– Поэтому я не смог тебя винить.
Он смотрел на меня этими своими отрешенными глазами. Я видела в них великую пустоту – там, где однажды было так много всего: идей, историй, надежды на столь многое. И осталось… ничего. Ничего, кроме пустой, безучастной темноты, в которой я едва различала, под всеми этими мертвыми мечтаниями, крошечный огонек.
И он горел алым.
– Полагаю, что понимаю тебя, Сэл Какофония. И надеюсь, ты понимаешь меня… а ты понимаешь? – прохрипел Два-Одиноких-Старика. – Это ведь боль, верно? Как потеря конечности. Ощущение, что там, внутри, должно быть что-то, чего нет, и ты не можешь спать спокойно, неважно, сколько выпьешь или кто с тобой в постели. Это дыра… и ты не знаешь, чем ее заполнить, но не почувствуешь себя правильно, пока не получится. И единственный способ, какой только можешь придумать…
– Забрать что-то у тех, кто проделал в тебе эту дыру, – закончила я за него.
И не сразу поняла, что слова сорвались сами.
И губы вольнотворца скривились горькой улыбкой, когда он наклонил голову в медленном кивке.
Однажды Лиетт рассказала мне про этого человека. Среди обычных людей вольнотворцы – легенда. Блестящие изобретатели, алхимики, чарографы, инженеры и не только. А среди вольнотворцев Два-Одиноких-Старика был близок к божеству. Историй, написанных о его гениальности, хватило на десять книг – у Лиетт в коллекции хранилось девять. Я понятия не имела, правдивы ли они.
Но обо мне и себе он был прав.
Мы понимали друг друга.
Так что я закрыла глаза и медленно выдохнула.
– И что тогда ты от меня хочешь? – спросила я.
Он повернулся к своему малюсенькому городку и окинул его взглядом с грустной, жестокой улыбкой. И крошечный огонек в его глазах вспыхнул ярче.
– Все, что мне необходимо, – ответил Два-Одиноких-Старика, – это абсолютное разрушение двух самых могущественных держав Шрама.
6. «Отбитая жаба»
Жизнь измеряется сделками. А конкретнее – хреновыми сделками.
Всякий новый шрам, который ты зарабатываешь, всякий труп, который ты оставляешь, всякое нежноокое миловидное личико, с которым ты просыпаешься рядом – у всего есть цена, знаешь ты об этом или нет. Шрамы не появляются без боли, трупы не остаются без тех, кто за них мстит, а всякое завоеванное сердце в конце концов разобьется.
Цена не бывает хорошей или плохой, а всего лишь той, которую ты хочешь или не хочешь платить. Но, парадоксально, все сделки хреновые потому, что любая сделка, которую стоит заключить, означает следующее – ты лишишься того, что никогда не вернешь.
В случае сделки, предложенной мне, цена была в самом деле высока. Помимо того, что я крайне вероятно просто-напросто погибну, так ничего и не добившись, предложение Двух-Одиноких-Стариков разрушить как Империум, так и Революцию – это плюс-минус просьба забить на здравый смысл в принципе. В конце концов, мне хватало неприятностей в сражениях с одним магом или одним танком… а как, черт возьми, он намеревался уничтожить две державы, практически оными кишащие – это вне моего разумения.
Я, безусловно, не гениальный вольнотворец. А с другой стороны, я и не сошла с, мать его, ума.
Он просил невозможного. Он предлагал безумное. Он надеялся отомстить за тысячи павших душ разрушением двух держав. И взамен…
Взамен…
Взамен он предлагал мне мою месть.
Все до последнего имена из моего списка. Всех магов, которые перешли мне дорогу. Руки, которые нанесли мне шрамы, глаза, что беспомощно смотрели и ничего не делали, пока я истекала кровью в темноте, всех, из-за кого я до сих пор просыпаюсь от глубокого сна с криками, застрявшая на этой холодной, темной земле.
Он мог мне их дать. В этом я не сомневалась. Город, может, и погиб, но гений, его выстроивший, остался. У Двух-Одиноких-Стариков хватало доносчиков, сторонников и денег для гарантии того, что даже самые неуловимые представители моего списка не улизнут от его хватки. Или моей.
Как я сказала, единственная цена, о которой стоит задумываться – та, которую ты готов заплатить. И потому я направилась вниз – по коридорам таверны, мимо суровой мадам Кулак – и добралась до подвала, к закрытой двери.
Ведь то, что он мне предлагал… я была готова заплатить.
– Идиотка.
Соглашались не все.
– Я чуял его страх, его отчаяние, – прохрипел Какофония из кобуры пылающим голосом. – Никакой он не блестящий ум. Он скорбящий вдовец, что цепляется за хладный труп. Потакая его мании, ты тратишь наше время.
– Я всего лишь его выслушиваю, – отозвалась я.
– Ты слышишь то, что хочешь услышать.
– Если учесть, что меня сейчас отчитывает говорящий револьвер, не могу сказать, что это так.
– Он ни к чему нас не приведет. Добыча уйдет из твоих рук еще дальше. Твоя месть сойдет на нет и станет эпитафией на твоей могиле, не более.
– А твое тело? – Я глянула на него сверху вниз. – Оно тогда тоже отменяется, верно? Вот потому-то ты и расстроен.
Он умолк, вспыхнул жаром. Так я и поняла, что попала в точку. Считывать эмоции живого оружия – штука непростая, но я-то, в конце концов, Сэл Какофония. Я проворачивала штуки покруче.
– Он предлагает нам способ убить больше магов, – продолжила я. – А это значит больше магии для тебя, а это в свою очередь значит, что ты получишь желаемое куда раньше.
– Не забывай, почему мы добываем мне новое тело, дорогая, – прошептал он. – Мне бы очень не хотелось, чтобы ты мучилась галлюцинациями об альтруизме.
Теперь притихла я. Не только потому, что выдвинутое обвинение было мне ненавистно, но и потому, что мы стояли у двери, к которой меня отправил Два-Одиноких-Старика, и мне не хотелось, чтобы кто-то увидел, как я болтаю с револьвером.
Все-таки нам ни к чему, чтобы этот гребаный помешанный старикан с безумным планом свергнуть империи подумал, что взял и нанял сумасшедшую, верно?
Я подняла руку, собираясь постучать. Но сделать это мне не удалось – дверь чуть нахрен с петель не слетела. Она врубилась в стену подвала со стоном металла и снопом искр.
И проход заполнили широкие плечи Агне.
Она наклонилась, впившись в меня сощуренным взглядом, и процедила сквозь зубы:
– Ворона вылетает в полночь.
Я мигнула.
– Чего?
– В Катаме множество кафе.
Я сощурилась в ответ. Кто-то из нас двоих для происходящего то ли слишком пьян, то ли слишком трезв. Но прежде, чем я определилась, на плечи Агне легли ладони, и Джеро – с немалым усилием – сдвинул ее в сторону.
– Агне, мать твою ж налево, мы об этом уже говорили, – прорычал он. – Зачем тебе пароли, когда ты и так всех знаешь.
– Меня окружают обыватели, – отозвалась та, закатывая глаза, и со скрещенными на груди руками покинула дверной проем. – Как вы вообще намереваетесь вести шпионаж без должной игры – вне моего представления.
– Тогда хорошо, что тебе платят не за думы. – Джеро вздохнул, раздраженный, потом повернулся ко мне с усталой улыбкой. – Рад, что ты справилась. Как понимаю, Два-Одиноких-Старика все обрисовал?
Я кивнула.
– Обрисовал.
– Значит ты собираешься…
– Значит я выслушаю то, что он там задумал, – перебила я. – Но ничего не обещаю.
Джеро поморщился.
– У нас тут не то предприятие, в которое можно как бы невзначай ввалиться. Гибель двух держав требует определен…
– Определенную даму, вроде меня, – опять перебила я, – а я не та дама, которой можно командовать.