– Гордого? – переспросила я, чувствуя прилив чего-то, полного надежды, который я, как мне думалось, восхитительно успешно подавила. – Ты про Кэв…
– Железный Флот, – влез Джеро, шагнув вперед. – Десять Стрел. Что ты о них знаешь?
– А, лишь все, что только можно знать, – засаленный мужик деланно кашлянул в сторону Руду. – Впрочем, раз уж вы нынче пребываете в месте, народу известном как Вороний рынок, я полагаю, вы явились покупать, а не дискутировать, о чем я крайне сожалею, ведь вы лишаете себя возможности приобрести ценные знания.
Джеро вздохнул.
– Так ты торгуешь или как?
– Да.
– Великолепно, мы ищем…
– При условии, – перебил Сорокафунтовый-Бочонок, – что вы сумеете доказать, что являетесь ценителями, способными проникнуться теми знаниями, что я накопил, ведь я не какой-то торгаш железной похабщиной, но уважаемый приверженец механических форм.
– Да еб твою, – застонал Джеро. – Можно я просто заплачу больше, чтобы пропустить эту часть?
– У вас, случаем, нет чертежа первого образца ходячего танка, известного под военным названием «Неопровержимый Лик Страждущих»? – осведомился Сорокафунтовый-Бочонок.
– Нет, я…
– Тогда нет, не можете. Я вложил в данную коллекцию безмерное количество сил и не намерен расставаться с ней, зная, что ее используют во зло.
– Заверяю вас, Сорокафунтовый-Бочонок, сэр, мы ни за что не отнесемся к вашим познаниям или вашему искусству без должного почтения, – подал голос Урда. – Однако мы испытываем необходимость…
– Урда, мать твою, не смей ему подыгрывать, – прорычал Джеро. – У нас нет времени на…
– Перво-наперво, не могли бы вы так любезны воздержаться от ругани, милейший? – Сорокафунтовый-Бочонок зачем-то коротко мне поклонился. – Не хотелось бы оскорбить чувства дамы, если есть такая возможность.
Я сощурилась.
– Чо?
– Кроме того, если у вас нет времени дискутировать, значит у вас нет времени и проникнуться, как гласит старинная мудрость, – презрительно оскалился вольнотворец. – А если вы неспособны проникнуться тем, чем я здесь занимаюсь, я не вынесу того, что…
– Прошу, он не имел в виду…
– О, я, блядь, определенно имел в виду…
– И пусть я восхищен вашей прямотой, я не могу, положа руку на сердце…
– Это ты еще не видел прямоту, ты засаленный…
И так далее.
Не хочу показаться грубой, но как только в одной комнате оказывается больше двух мужчин, остается, по сути, только ждать, когда обнажатся либо клинки, либо члены. У меня не было желания видеть ни то, ни другое, и ситуация, судя по всему, была из тех редких и раздражающих, которые нельзя разрешить просто всех перестреляв.
Я злилась, я страдала от боли, и я слишком, мать их, устала, чтобы все это делать.
– Да чтоб меня, – прошептала я, – что ж их угомонит-то?
Ноздри затрепетали, уловив едкий запах горящих листьев. У меня под носом издевательски проскользнул ленивый завиток розового дыма. Я опустила взгляд и увидела протянутую руку – и предложенную мне длинную трубку, полную запрещенных наркотиков.
Надо ли говорить, что Руду мне очень нравился.
16. Вороний рынок
Говорят, скиталец без пороков – ничто.
В этом есть доля правды. Те из нас, что ушли в скитальцы, как-никак, сделали такой выбор потому, что понятие подневольности перестало нас устраивать. Даже более недобрые описания нас, мол, скитальцы – жестокие безумцы, которые используют свои силы исключительно для удовлетворения извращенных желаний, что шастают туда-сюда в опьяненных магией головах, не то чтобы слишком ошибочны – и некоторые мои друзья действительно жестокие безумцы.
Лично я предпочитаю смотреть на это более оптимистично. Да, нам особенно не на что тратить нашу добытую нечестным путем прибыль, кроме как на выпивку, наркотики, приятное общество. Однако пороки играют в жизни скитальца важную роль. Для некоторых они лишь передышка от Мены, которую Госпожа Негоциант взимает в обмен на их силы. Для других – возможность забыть всех тех, кто заслуженно или нет желает им смерти.
Для меня? Всякое мгновение, когда я предаюсь порокам, это мгновение, когда я ничего не взрываю и никого не протыкаю, так что, можно даже сказать, общество должно меня благодарить, если я сижу в переулке и курю шелкотрав.
– Черт, женщина, я предложил тебе тяжку, а не дунуть как, мать его, дракон.
Если б только Руду был того же мнения.
Я, не обращая внимания на его возмущение, продолжила затягиваться. Дым перетекал изо рта в легкие, и с каждым вдохом боль отступала, гнев растворялся, и появлялось сильное желание заточить бутерброд.
Я задержала дыхание насколько смогла, потом выдохнула розовое облако. Губы растянулись в ленивой усмешке, я наблюдала, как дым пляшет, извивается у меня над головой, поблескивая крошечными искорками.
– Пеплоустам плевать, что ты накуриваешься во время работы? – поинтересовалась я, возвращая трубку. – Я думала, у них насчет таких штук есть принципы.
– Есть, – согласился Руду и пыхнул сам. – А у меня есть меч и куча магии, так что, если захотят побеседовать на тему, – милости просим.
Ты можешь подумать, что все скитальцы, восставшие против Империума, поступили так во имя более дерзких устремлений. Большинство отвергли нового императора, напрочь лишенного всяких магических способностей. И немалое число выбрали богатство и власть, по классике. Так что не стану винить, если решишь, что «хороших» скитальцев в природе не существует.
Таких и правда нет. Все мы, по сути, говнюки. А вот Руду – больше всего близок к тому, чтобы называться хорошим.
В армии он был наиболее известен по тому, как необъяснимым образом валился с опасной для жизни болезнью, как только на горизонте маячила битва. Обвинения в трусости от сослуживцев и вышестоящих его не волновали, и он с радостью ухватился за возможность стать скитальцем. Не из стремления разжиться богатствами, а лишь из глубочайшего желания не трудиться.
Я знала много лентяев и знала много честолюбцев, но еще никогда не встречала человека, чья лень была столь честолюбива, что он пошел на измену. В каком-то извращенном смысле я не могла его не уважать.
Но на этом и все, в общем-то.
– Ага, всегда было интересно, – я вытянула из-за его пояса деревянный меч – гладкий кусок деревяшки, который и в руках новобранца-то стыдно видеть, не говоря уже о закоренелом скитальце. – Почему ты таскаешь с собой эту штуку? Настоящим ты можешь сделать куда больше.
– Металл слишком дорогой, – ответил Руду. – А еще эта штука, если память моя не спит с другим, однажды сломала тебе три ребра.
– Два ребра, а я выбила тебе шесть зубов.
– Три ребра стоят больше, чем шесть зубов, так что победа за мной.
– Ты накурился.
– Это ты накурилась.
Черт, подловил.
– Знаешь, с металлом нет пути назад, – Руду вздохнул и вытянул ноги, рассевшись на полу сырой ниши, в которой мы решили побаловаться. – Как только его обнажишь, он не вернется в ножны, пока кто-то не умрет. Вытащишь – и люди вспомнят, что ты творил, и захотят вытащить свои. Прольешь им кровь, и кто-то возжелает твоей. Убьешь человека – лучше будь готов прикончить всю его семью, потому как рано или поздно один из них придет убивать тебя. А вот дерево? – улыбнулся Руду, вскинув свой меч. – Дерево добротно. Иногда оно гнется, иногда ломается, иногда сгорает, но всегда возвращается. Носишь при себе деревяшку – и она делает то, что тебе нужно. Носишь металл – и живешь в услужении ему до конца дней.
Я хмыкнула, глядя, как над нами проплывают мерцающие облачка шелкотрава.
– Скиталец, который устал от убийств. Ого-го.
– Черт, а ты нет? Я слышал молву, Сэл. Сколько народу тебя сейчас разыскивают, как думаешь? – Руду глянул на мое бедро, где Какофония негодующе вспыхнул под его настороженным взглядом. – Разве эта штука не тяжелеет?
Ага. Еще как. Бывали дни, когда я даже не знала, как подниму его вновь. Но всегда поднимала. Потому что неважно, сколько весит металл, клок бумаги в моем кармане всегда будет тяжелее. Каждое имя, нацарапанное в списке, давило мне на плечи тяжестью всего мира. Всякий раз, как я вычеркивала одно, груз становился немного легче.
Или… должен был становиться, во всяком случае.
– Ты, наверное, взялся не за ту работу, – заметила я. – Вряд ли Пеплоустам сильно нужен скиталец, который не может убить.
– Я не говорил, что не могу. Просто не хочу, – отозвался Руду, кашлянув очередным облаком. – И работу эту не хотел. До недавних пор я проворачивал отличное дельце на краю Долины. Я и мой партнер трясли проезжающих по дороге торговцев. Мы никогда не просили много, а они никогда не сопротивлялись. Легкие деньги, легкая жизнь. Было мило.
– Партнер, м-м? И кто же это был?
– Неважно.
– Я его знаю?
Руду помедлил, задумался и вздохнул.
– Ага. Ты знаешь Югола.
Еще одна важная роль, которую играют пороки – они удерживают тебя от того, чтобы вскочить, выхватить револьвер и свалить в поисках мрази, которая основательно заслужила грязную смерть от стали.
Угу. Я знала Югола.
Еще до того, как он ушел в скитальцы и стал Юголом Предвестником. Еще когда он был известен как Юголамол, один из самых талантливых мастеров мрака, присоединившихся к заговору Враки, дабы свергнуть Империум. Я знала его по той ночи, тому темному месту под землей, где он, и Враки, и Джинду, и каждая мразь из списка отняли у меня небо.
Я помнила его жеманным подхалимом, который мог пресмыкаться у ног вышестоящих, но не сумел найти смелости взглянуть мне в глаза там, внизу. Я помнила его взгляд, перепуганный, дикий, когда он стоял позади и наблюдал, как я падала, как истекала кровью…
Прямо как Дарриш. Когда она ничего не сделала. А я потеряла небеса навсегда.
– Эрес ва атали, – прошептала я.
– А?
– Ничего. – Я была слишком мила, чтобы говорить Руду, что собираюсь убить его партнера, и не слишком, когда спросила: – Что с ним стряслось?