– Когда мы были маленькими, когда отец оставил нас одних… – Джеро не смотрел на меня. Он бормотал так тихо, что вполне мог вообще забыть, что я рядом. А может, и правда забыл. – Нам приходилось красть еду. Мы всегда работали вдвоем. Он отвлекал фермеров, я воровал съестное.
На его лице забрезжила, словно самое холодное, самое мрачное зимнее утро, слабая улыбка.
– Однажды, – продолжил Джеро, – мы увидели, как фермер тащит огроменный мешок, и решили, что там наверняка что-то невероятное. Мы даже не удосужились его отвлечь. Просто подбежали, срезали мешок и дали деру. Фермер гнался за нами, кажется, целую вечность, но мы оторвались. А когда открыли мешок, там не оказалось ничего, кроме чесночных головок.
Джеро больше не смотрел на пламя. Он словно вообще перенесся отсюда в другое место. В его глазах не отражалось ничего, кроме той темноты, далекой, беспросветной, где он растворился.
Я знала этот взгляд.
И знала эту темноту.
– Но приближалась зима, есть было больше нечего, поэтому четыре месяца мы… – Джеро покачал головой. – Я возненавидел эту штуку с первого же кусочка, а вот Джанди вкус понравился. Он покупал чеснок везде, где мы бывали, менял на него провизию, всякий раз, как удавалось немного раздобыть, благодарил Великого Генерала. Все в нашей ставке жаловались на запах. Прикрывали носы, когда разговаривали с Джанди. – Джеро рассмеялся, горько, глухо. – От него прямо несло этой дрянью, а он всегда говорил, мол, это исходит революционный пыл. Всегда находил какую-нибудь глупую отговорку. И так улыбался, и всякий раз, как я чувствовал запах чеснока, я…
Джеро умолк. Его глаза потемнели. Куда бы он ни отправился, в какие темные дебри памяти ни забрался, там не было места смеху, словам. Туда я не могла отправиться следом.
Такую тьму каждый должен проходить сам.
Так что я ничего не сказала. Я сидела рядом. И я смотрела в огонь. Позволяя Джеро остаться с той тьмой наедине.
– Прости. – Он моргнул, прочистил горло, словно очнувшись ото сна. – Прости. Я не хотел вываливать все эти… – Он обвел свои глаза невнятным жестом. – Ага. Прости.
– Да ничего.
И я сказала это искренне.
Я гадала, кто Джеро такой, с мгновения нашей встречи – лихой разбойник прямиком из оперы, неоперившийся бандит, что самодовольно лыбится и скулит о глотке вина, смертоносный грабитель, который лжет и убивает как дышит. А может, все и сразу. Однако под всем этим скрывалось вот что.
Всего лишь изломанный человек, сидящий рядом с другим изломанным человеком.
Я подняла лицо к небу. Листва шелестела на завывающем ветру. Снегопад из приятной пелены стал завихрениями теней. Конгениальность и птица Джеро свернулись бок о бок, во сне переваривая мертвечину, которой только что лакомились, не обращая ни капли внимания на снег.
– Оно и к лучшему, наверное. – Я поднялась, морщась от холода, вновь просочившегося к шрамам. – Нам нужно быть в условленном месте к завтрашнему вечеру, так? А мне вообще не нужно, чтобы люди трепались, дескать, Сэл Какофония не явилась, потому что избавлялась от похмелья путем блевоты.
Мне прошлого раза хватило.
Я сдвинула полог палатки, как вдруг поняла, что Джеро не пошел за мной. Я оглянулась, увидела, что он все еще у костра. Ощутив мой взгляд, он поднял голову. Пустота в его глазах сменилась неловкой робостью, которую я против воли нашла весьма очаровательной.
Ну, или нашла бы, если б не сраная холодина.
– Идешь? – осведомилась я.
– О, э-э… – Он кашлянул. – Просто… палатка маленькая, и я думал, ты, возможно, все еще… в смысле, после происшествия в особняке я думал, ты, возможно, предпочтешь, чтобы я поспал снаружи… ну, ты поняла, вместо…
– Давай-ка договоримся, – перебила я. – Я разделю с тобой палатку, если перестанешь, сука, трындеть. – Я глянула на его руки. – И если захватишь вискарь.
Джеро улыбнулся. И кивнул. И, подойдя ко мне, шепнул:
– Спасибо.
– Да ничего.
И я сказала это искренне.
33. Долина
Большинство ночей я держусь молодцом.
Нахожу себе укромное местечко в Шраме, которое не кишит бандитами или зверями и не славится особенно дурной погодой – иногда там есть постель, иногда нет. Убеждаюсь в том, чтобы не проснусь от того, что меня кто-нибудь пыряет, грызет или пытается пристрелить – и промашек пока было всего четыре. Засыпаю, временами с помощью наркотиков, алкоголя или крайней усталости – и, если повезет, не вижу снов.
Большинство ночей я держусь молодцом.
Но бывают ночи, когда нет.
Тело болело, кожу покалывало от холода несмотря на одеяло, шрамы умоляли меня закрыть глаза и дать им отдохнуть. Вискарь так и не помог приглушить мысли, да и его тепло выветрилось где-то с час назад.
Я лежала под грубым одеялом, снаружи задумчиво бормотал ветер, в палатку просачивался холод.
Рядом со мной лежал он.
Я знала, что Джеро не спит. Я знала, как дышат спящие, и потому понимала, что он лишь притворяется. Вплоть до той ночи я думала, что знала, кто он такой.
Преступник. Убийца. Какой-нибудь ушлепок с клинком и нуждой, как любой из тех бесчисленных бандитов, их главарей и скитальцев, которых я уложила в могилу. С виду он был на моей стороне, но это вовсе не значило, что он не подонок.
Или, по крайней мере, таковым он был до той ночи.
Все не так, как ты думаешь. У нас тут не дешевая опера – он не угрюмый герой, который не осмеливается показать свою уязвимость из страха, что ему причинят боль, а я, ясен хер, не какая-нибудь млеющая мамзель, которая падает и, сидя в куче своих юбок, заливается слезами, пока мужик открывает ей душу. Опера, особенно дешевая – штука увлекательная, веселая, доставляющая удовольствие.
А это – нет.
Мы все еще оставались подонками, и он, и я. Преступниками. Убийцами. Мы – не хорошие люди. Черт, да мы даже не порядочные.
И ни один не мог отпустить прошлое.
Мы оба носили шрамы, уходящие глубже кожи. Мы оба хранили внутри темноту.
Мы оба были изломаны.
– Как он умер?
Я наполовину прошептала, наполовину понадеялась, что Джеро не услышал. Он лежал, тянулась тишина. Когда он заговорил, голос прозвучал мягко, слабо.
– Он бросился в атаку на врага. – Прежде чем Джеро продолжил, прошел долгий миг. Его голос дрогнул. – Имперцы. Превосходили нас по силам в пять раз. Он взял оружие, закричал, бросился на них и… умер.
Я уставилась в стену палатки.
– Чтобы защитить тебя?
– Иногда я об этом думаю.
– И?
– И мне кажется, что нет.
Я больше не спрашивала. Я не засыпала. Я слушала темноту, а он перекатился ко мне и зашептал:
– Ты когда-нибудь любила Империум?
– А?
– Он был твоим домом?
– Я там родилась.
– Но был ли он твоим домом?
Я задумалась.
– Нет.
– Ты бы за него умерла?
Я и умерла.
– Нет.
– За что бы ты умерла?
Я знала.
– Не знаю.
Воцарилась тишина, но не такая, как раньше. Не как тишина, когда нечего сказать, но когда пытаешься не говорить. О том, что знаю я. О том, что знает он.
Как я упомянула, у нас тут не дешевая опера. И даже не хорошая. Тут счастливой концовки не будет. Да мы и все равно не поняли бы, что с ней делать – мы же не герои. Мы просто два человека.
Изломанных.
Я чуяла – шрамами чуяла, – что эта дорога ведет вниз. Как чуяла, в какую темноту не ступать и что кто-то попытается всадить в меня нож. Такой миг, который тянется, долго и мучительно, когда все становится чуть темнее, чуть тише, и заканчивается, когда ты либо уходишь, либо вытворяешь какую-нибудь глупость.
И так же, как я понимала, что ничем хорошим все это не кончится, я понимала и то, что сделаю.
В палатку просочился ветер. Меня передернуло под одеялом. Джеро сдвинулся, подобрался еще ближе.
– Раны болят? – спросил он.
– Нет.
– Врешь.
– Вру.
– Векаин не всегда вычищается как надо. Если остаются следы, может начаться воспаление.
Его рука скользнула к краю моего одеяла. Джеро помедлил, пальцы зависли над тонкой тканью.
– Можно?
Я закрыла глаза. Кивнула.
Джеро потянул одеяло. Покусывавший меня холод вонзил разом все зубы, Джеро потянулся к моей куртке. Подцепил край парой пальцев, снова замер. Я ощутила затылком его взгляд, ждущий подтверждения.
Я снова кивнула.
– Да, – шепнула я.
Джеро задрал мне куртку. По коже от внезапного холода пробежали мурашки. Живот поджался, дыхание перехватило. Я стиснула край одеяла, чтобы сдержать дрожь.
Ладонь нашла мой бок. Прошлась по рубцу. Пальцы заблуждали по коже, оставляя за собой мурашки, продвигаясь по телу от раны до бедра.
Он был теплым. Таким теплым.
Ладонь на мгновение задержалась.
– Все нормально, – произнес Джеро. – Ты в порядке.
И его ладонь соскользнула.
А моя потянулась ее остановить.
Я прижала его ладонь к своей коже, не желая лишаться того тепла, касания… чувства.
Не-изломанности. Хотя бы на краткий срок.
Я перекатилась на простынях – грубая ткань царапнула спину, – подняла взгляд на Джеро. Его лицо окутывали тени, словно зыбкий сон, что длится еще несколько минут после пробуждения, прежде чем исчезнуть. В темноте я не видела морщинок от притворного смеха и лукавых улыбок.
Я видела лишь контур щеки – и ощутила, как Джеро едва не вздрогнул, когда я его коснулась. Я видела лишь очертания губ – и ощутила дыхание, скользнула по ним большим пальцем. Я видела лишь глаза.
И то, каким взглядом он на меня смотрел.
– Сэл, – шепнул Джеро. – Насчет того… мне жаль.
Я улыбнулась. Не знаю, разглядел он или нет.
– Если этого недостаточно, не чувствуй, что…
Я обхватила его щеку пальцами, заставила податься ближе. Прижалась к его лбу своим. Теплый.
– Не трынди, – предупредила я, – в кои-то веки.
Я втащила Джеро на себя, обвила руками, впитывая тепло. Его ладони скользнули под мою куртку, легонько пересчитали ребра, большие пальцы скользнули по краям шрама вниз по животу, пока Джеро не взял меня за бедра.