– Что ты ищешь?
Черными, как смоль, глазами.
– А! Вот оно.
Его голос, хриплый и сухой, проникал все глубже мне в голову. Слова походили на заостренные когти – я ощущала, как они раздвигают складки моего сознания. Крик вырвался из горла, я почувствовала, как он ощупывает, царапает, рыщет, обнажая мои мысли, съеживавшиеся под сочащемся ненавистью взглядом.
– Человек? Нет, женщина, – продолжал он бормотать у меня в голове, вышелушивая, любопытствуя. – Что она для тебя значит? Что она тебе дает? Скажи мне. Скажи, кто она? Скажи, что она дает тебе. Покажи мне. Отдай мне.
Они пришли. Я не хотела, но они пришли.
– Отдай мне все.
Образы. Запахи. Воспоминания. Сны. Его голос вскрыл в моей голове рану, и они хлынули, словно кровь. Я не могла отличить одно от другого, какие события я прожила, на какие надеялась, а где я просто жалела, что так не случилось.
Но они были о ней.
Улыбка, которую она впервые мне показала. Смех, хрипловатый и фыркающий, когда я рассказала ей грубую шутку, думая, что она ее возненавидит. Запах масла, машин и алхимии, которые я вдыхала каждую ночь, прежде, чем она засыпала. Глаза, большие и ясные, говорящие много больше, чем голос.
Волосы. Прикосновения. Идеи. Каждая ее частичка. Засевшие так же глубоко, как мои шрамы.
– Лиетт.
Ее имя. Такое тяжелое на языке, что повергло меня на колени. Я рухнула. И не услышала звука, с каким тело ударилось о доски. Не увидела шлейфов огня из пушек. Зрение заволокло темнотой. Холод гуще, чем мог принести ветер, вполз в мое тело, выпил из меня свет, пока не осталась лишь пустая оболочка.
– Прости, – охнула я, и, казалось, из меня вытек даже голос. – Прости… я так сильно хотела… ради нас…
– А, сожаление, – снова его голос, резкий и кровавый. – Какая ужасающая посредственность. Я разочарован. Это все, чему ты научился за все это время, родич?
Лицо Приверженного вдали расплылось в жесткой улыбке.
– Ты всегда был самым честолюбивым. Я думал о гораздо большем.
Медленно он начал вытягивать шею все дальше и дальше.
– Но скажи мне…
Медленно его голова подплыла к куче обломков.
– Женщина, о которой ты мечтаешь…
Медленно остановилась.
– Как думаешь, что она мне предложит?
Я проследила взглядом. И мы оба увидели одно и то же.
Там, между разорванной пушкой и тлеющим телом осадника, съежилась Лиетт. Ее взгляд метался по хаосу, возвращаясь к рубке корабля на другой стороне палубы, в поисках выхода.
В ловушке.
– Нет, – шепнула я.
– Я чувствую твое оживление, родич, – задумчиво произнес Приверженный. – Что есть у нее, чего ты так жаждешь? Скажи мне.
Солдаты, исполняющие приказы по всей палубе, вдруг замерли.
– Разорвите ее, найдите. Растерзайте до последнего кусочка.
Оцепенелыми, дергаными движениями солдаты медленно развернулись, направили взгляды на Лиетт. Она видела напряженность в их телах, жажду убийства в глазах, блеск их оружия.
– Принесите мне.
Они бросились в атаку.
Лиетт закричала.
А я…
Я начала убивать.
Я не чувствовала ног под собой, когда они меня подняли. Я не знала, на что надеялась, когда метнулась наперерез сотне солдат, несущихся на нее.
Мне было глубоко насрать.
В руке меч. Ноги двигаются. Легкие наполнял ледяной воздух. Это я знала. Остальное неважно.
Ничего не важно, кроме того, что мне надо до нее добраться.
На пути возникла фигура. Солдат обернулся, увидел, что я бегу прямо на него. Испустил вопль, вскинул штык-ружье. Мой меч миновал его защиту и вонзился в горло. Его жизнь оросила мое лицо, когда я выдернула клинок обратно. Тело упало на палубу, а я продолжила бежать.
Меня увидели соратники убитого. Сверкнуло еще больше стали. Штык-ружья, мечи, щиты развернулись, стремясь меня остановить. Кто-то промахнулся. Кто-то нет. Меня ткнули. Меня порезали. Я истекала кровью. И я это понимала.
Но мне было все равно.
Я не могла перестать убивать. Не хотела. Пока мой клинок пробивал глотки, груди, отрубал руки, перерезал сухожилия. Они падали, один за другим, иногда в своей крови, иногда в моей, и всякий раз я нападала все злее. Солдат становилось все больше, по двое на каждого павшего, но мне было все равно. Я хотела еще. Хотела, чтобы они услышали звон моей стали, увидели меня.
Хотела, чтобы все они знали: явилась Сэл Какофония, и смерти не минует никто.
Щит врезался мне в подбородок. Я пошатнулась. Лезвие ужалило в руку. Я замахнулась, промазала. Зарычала, но они продолжали наступать. Сотни? Тысячи? Я не считала. Мне было все равно. Им тоже.
Но я не могла позволить им остановить меня.
Моя рука потянулась к черной рукояти на боку. Он не хотел выходить. Он сопротивлялся. Я не дала ему прятаться.
Мы заключили сделку, он и я.
Мучительная боль взметнулась вверх по руке, я вырвала Какофонию из кобуры. Перетерплю. На хер мне эта рука. И кровь туда же. Мне не нужно в конце всего этого остаться в живых. Достаточно только ее.
Я щелчком открыла барабан, вставила в него три патрона. Повернулась к толпе солдат. Нажала на спуск.
Геенна взревела. Бушующий вихрь хохочущего пламени пронесся по палубе, поглощая крики своим гулом, обвиваясь вокруг людей. Обугленные, красные, покрытые волдырями, поджаренные, солдаты падали.
Я прицелилась в другую гущу врагов. И выстрелила снова.
Изморозь зашипела, расплескалась. Бледный цветок инея раскрылся в единое мгновение, копья зазубренного льда пробивали тела, рвали жилы, вонзались в поясницы, раскурочивали грудные клетки и позвоночники. Насаженные на колья, корчащиеся, солдаты падали и кричали.
Я развернулась. Увидела новых. Нажала спуск.
Руина запела, отправляя их в полет. Самых удачливых разбросало, как пепел на ветру, они с визгом исчезли в серой пустоте или разбились о склоны гор. Неудачников размозжило на месте, о пушки и обломки. Истекающие кровью, изломанные, они тоже падали и вопили.
Все больше и больше. Тело за телом. Жизнь за жизнью.
И мне было все равно.
Я не видела их лиц, не слышала голосов, не различала, мужчины это или женщины, есть у них семьи или нет, верят они в свое дело или нет. Не знала, плевать хотела, не думала ни о них, ни о своих ранах, ни о корабле, ни о том, как мы сюда попали, ни о чем.
Ни о чем, кроме нее. И как ей уйти отсюда. От огня. От крови.
От меня.
Даже если мне придется сжечь эту землю дотла.
Может, я уже убила их всех. А может, сама была уже мертва и не заметила этого. Я не понимала. Не могла сказать. До тех пор, пока нажав на спуск, не услышала сухой щелчок. Пока меч не пронзил пустой воздух. Пока не осталось никого, с кем сражаться.
Лишь тогда я остановилась. Лишь тогда глубоко вздохнула сладким от моей собственной крови воздухом. Лишь тогда я увидела.
Догорающих тлеющим пеплом. Насаженных на пики льда. Разбитых о палубу. Одни кричали, зажимая рваные дыры в телах. Другие дергались, с искаженными потрясением лицами, все еще силясь понять, что произошло, даже когда вокруг сгущалась тьма. Третьи лежали, затихшие и спокойные, когда-то живые, а теперь просто сноски в этом уродливом и длинном эссе, аргументы которого все еще бушуют вдалеке.
Моих рук дело. Кем бы они ни были – приверженцами или новобранцами, были ли у них семьи или нет, кем бы они ни считали себя до встречи со мной – я их прикончила. И что бы еще тут ни случилось, всегда будут говорить, что Сэл Какофония пришла и оставила после себя трупы.
И мне было плевать.
– Сэл.
Пока с ней все в порядке.
Я не хотела оборачиваться. Не хотела видеть ее, не хотела, чтобы она увидела меня, стоящую посреди этой бойни, каждую частичку монстра, которым она боялась, что я стану, каждую кроху ее совершенной давно ошибки. Я хотела уйти, или перемахнуть через перила вниз, или просто упасть и умереть – адреналин уже вытекал из меня, оставаясь еще одним пятном на палубе, – но ноги подкашивались, зрение затуманивалось, а дыхание застревало в легких льдом.
Но мысль о том, чтобы лечь и просто позволить всему погрузиться во тьму…
Не увидев ее, по крайней мере, еще хоть разок…
Я обернулась. Она стояла, хрупкая, нежная, слишком чертовски красивая и хорошая, чтобы находиться среди чудовищ. Ее губы были приоткрыты. Глаза не моргали. Она охватила взглядом меня всю – каждую каплю крови, каждый шрам и металл, – и я знала, что она видит.
То же, что и все остальные. То же, что скажут в день, когда все это закончится.
Что когда армия встала между Сэл Какофонией и тем, кто в ней нуждался, она сожгла эту армию дотла.
И ни единым словом не высказала жалости.
– Они… – прошептала Лиетт, – они собирались меня убить?
– Ага, – ответила я.
– Но мы были заодно. Они должны были…
– Ага, – я сплюнула что-то на доски. – Ты в порядке?
– Я… да. Я в порядке.
Я кивнула.
– Хорошо.
А потом упала.
Колени подломились. Или я потеряла слишком много крови. Или Приверженный что-то со мной сделал. Или просто у меня не осталось причины стоять на ногах. Я слишком устала, слишком изранена, чтобы беспокоиться. Пока Лиетт в порядке… то и ладно.
Палуба поднялась мне навстречу.
А потом остановилась.
Объятия. Ладони на моем теле. В нос ударил запах масла и цветов. Кто-то помог мне опуститься на палубу. Отдаленные ощущения, как сквозь простыню, но они были реальны. Ее прикосновения. Ее запах. Ее широко раскрытые глаза напротив моих, когда она подняла мое лицо. И улыбнулась.
– Умрешь здесь на моих руках, – прошептала Лиетт, – и я никогда тебя не прощу.
Так что… сдохнуть не удалось.
– Идем со мной, – сказала я, прерывисто дыша. – Нам не нужно тут быть, Лиетт. Никому из нас.
Ее улыбка померкла. Было больно на это смотреть.
– Не могу, – тихо сказала она. – Мои исследования…