Ближе к утру и самая главная неприятность всплыла: инородное устройство, причём трудно заметное даже техникам, в левом двигателе самолёта было обнаружено. По расчётам, мотор отказал бы между Мальдивами и восточным побережьем Испании.
А значит, звонок оказался своевременным. Значит, дело серьёзное.
И теперь надлежало сделать соответствующие выводы: то ли чудо помешало осуществиться трагедии, то ли некие изощрённые, но явно преступные умы затеяли многоходовую комбинацию.
Сцена 12
Шесть последующих кошмарных дней прошли для скопированных принцев – словно в страшном, изнуряющем сне. Конечно, каждый себя считал «истинным», не доверяя словам сержанта или сомневаясь в честности Десятого, и подробней что-либо узнать на эту тему пока не представилось. Выигрышей с призовыми вопросами больше не было, а во всех остальных случаях Эйро Сенато́р зверствовал, не разрешая к нему обращаться и безжалостно стегал своих подопечных «единичками».
Утренняя пробежка с каждым разом становилась всё длинней и сложней в прохождении. Завтрак сократился до пятнадцати минут. Затем всё предобеденное время наследники сражались в тестовых тоннелях с разной нечистью, делая это фактически голыми руками. При этом получали порой такие травмы, укусы и разрывы тканей, что те казались несовместимыми с жизнью. Но белые цилиндры спасали: останавливали кровотечение, подлечивали, и даже появилась кое у кого твёрдая уверенность, что порой в странной капсуле держали не несколько минут ощущаемого времени, а час, а то и два. Хронометров-то ни у кого не было, и временные ориентиры путались невообразимо, а вот страшные раны заживали на удивление быстро.
Чудовища видоизменялись до кошмаров, а вот твари, которых все окрестили как «гусеница с клювом», попадались раз пять за пробег. Показанная землянином трофейная серьга вызвала немалые кривотолки и споры среди солдат десятка, но зато и дала толчок к странному соревновательному собирательству. Теперь уже все после уничтожения «гусеницы» старались снять серьгу с её левого уха и припрятать – в самом удобном кармане. Не забывали при смене испорченной униформы перекладывать странную добычу в новую рубашку.
После обеда весь десяток два-три раза пробегал всю дистанцию «большой» полосы препятствий. Затем всех обязательно «топили» в странном водоёме Полигона, и участившиеся препятствия на дне заметно усложнялись. Тоннели теперь были иные, чуть ли не с лабиринтами, стре́лки для ориентации почти отсутствовали, и появились всякие мерзостные создания, с которыми тоже предстояло сражаться практически тем, чем наградила при рождении мать-природа. Найденные предметы помогали мало и могли не учитываться.
Напоследок, перед ужином, всех вели в арсенал, вооружали, облачали в некие комбинезоны-скафандры, а затем на специальном стрельбище или в тире отрабатывали навыки стрельбы или боя с высокотехническим, уникальным оружием. А оно поражало своими возможностями даже представителей наиболее развитых цивилизаций. Нож, режущий сталь; боевой кинжал, крошащий бетон; лазерный резак, ломающий броню и взламывающий брутально замки́. И это считалось «лёгким» оружием. К тяжелому, то есть по-настоящему боевому, относились: пистолет с небольшими, в полнапёрстка пулями, которые рвали дерево в щепки, взрывали плоть и прожигали сталь двухсантиметровой толщины; парализатор в виде слегка изогнутой трубки и небольшой батареей питания в придачу: и штурмовая винтовка, которая рвала невидимыми лучами только живую плоть. К винтовке прилагалась массивная батарея, дающая возможность вести непрерывную стрельбу пучками неведомой энергии примерно с полчаса. Или, по иным прикидкам, делать до тысячи «выстрелов». Ещё двести выстрелов можно было сделать, присоединив батарею парализатора. Потом всё, сражайся иным, имеющимся под руками оружием.
Штурмовая винтовка оказалась сверхсекретным, тайным для всех иных рас и разумных видов девайсом. А вот почему и что это за секреты – информировать Эйро не собирался. Только заявил:
– Узнаете после первого боя, – немного подумав, добавил: – Всё равно проговорюсь, что называем мы её «душка». Расшифровка – тоже в своё время.
Всему, что было связано с «душкой», сержант обучал особо, с неуместным порой остервенением. Объяснений не давал, вопросы задавать не разрешал, но нетрудно было догадаться, что именно это, любимое им оружие помогает выживать в кровавых столкновениях с врагами.
Это принцы понимали, да и сами непроизвольно тянулись к оружию.
Пожалуй, поэтому огневая подготовка и стрельбы оказались для всех без исключения самыми интересными и необременительными. Хотя в виртуальном тире приходилось бегать, прыгать, изворачиваться и потеть не меньше, чем на полосе препятствий. Но тут всегда присутствовал соревновательный дух, а может, и нечто заложенное в генах просыпалось. Охотник? Воин? Спортсмен?
Затем часовой ужин – наибольшая радость дня, и короткий кусочек личного времени перед отбоем. До кроватей добирались настолько уставшие физически и вымотанные морально, что при всём желании не всегда и не каждому удавалось долго поговорить шепотком. Засыпали, словно после удара максимальной дозой снотворного.
В каждом крепло убеждение: реальное время «рабочего дня» – непомерно огромное. И уж никак не укладывается в понятие двенадцать, пятнадцать и даже восемнадцать часов. Как считал сам Фредди, их нещадно мордовали все двадцать четыре часа. А потом в течение часа-двух навевали имитацию сна.
И всё-таки больше всего раздражала неопределённость. А также упорное нежелание горлопана-командира дать хоть какие-то объяснения по поводу творящегося вокруг ада. Только и фыркал одно и то же:
– Рано вам ещё знать всю правду, молокососы зелёные! Вот побываете на первом задании, тогда я вам глаза раскрою!
Поэтому оставалось самим додумывать, догадываться и делать различные предположения. На фоне этих попыток больше всех выделялся Девятый, собирающий самые древние сведения о предках товарищей. И как ни странно, его несуразная идея про общность крови – получала всё больше и больше сторонников. Скептики, которых возглавил Десятый, над ними смеялись и лихо разбивали любые гипотетические доводы, но Джаяппа Шинде не сдавался, проявляя истинное упорство в попытках доказать собственную правоту.
Другую важнейшею тему споров и диспутов поднял Пятый, заявивший со всей категоричностью, что гусеницы с клювами – разумные создания. Лучшее доказательство тому – ношение украшений. Дикие, да и любые иные, пусть даже одомашненные животные, подобных вещиц на себе не носят. Сами – уж точно. Второстепенные доказательства: слишком правильный в человеческом понимании рот, вполне человеческий глаз и удивительно схожие уши, привычные людям. Ну и некоторое поведение гусениц косвенно подтверждало выводы Пятого: те действовали порой с не поддающейся разумению логикой.
Противники этого утверждения приводили в пример иных монстров.
– Тогда можно считать разумными прямоходящих быков с козлиными бородками и тех скользких рептилий со скошенными, без подбородков лицами. Они ведь тоже невероятно хитры и действуют с пугающей сообразительностью. Не забывайте о тряпочках и траве, которыми быки подвязывают свои гениталии!
В самом деле, данный факт заслуживал особого упоминания. Прямоходящие твари в виде быка, но с руками вполне человеческими, имели очень длинные, свисающие чуть ли не до колен яички. И вот чтобы те не болтались, мешая во время боя, а то и простого передвижения, существа привязывали их к ногам кусочками тряпочек или сплетёнными в жгут травинками. Чем не действие, подтверждающее высокую разумность?
Как ни странно, но самым ярым противником мнения о разумности монстров был всё тот же Девятый.
– Не могут быть низшие создания – разумны! – чуть ли не кричал он шёпотом, дискутируя после отбоя сразу с Восьмым и с Седьмым. – Для каждого существа имеется своя, строго определённая ступенька, и оно не имеет права претендовать на более высшую, чем ему назначено кармой!
И только Третий, имя которого было Яцек Шердан, хамил и дерзил почти всем без исключения и во всех случаях. Вот и в тот момент он услыхал утверждения раджи, который воспитывался в строгой кастовой иерархии, и не удержался от язвительной шпильки:
– Кто бы утверждал подобное, черномазый!
Но чуть перестарался с громкостью высказывания, и в утешение всем, кто ещё не был в царстве Морфея, схлопотал «единичку». То ли вездесущий сержант не спал и вёл наблюдение, то ли местная автоматика срабатывала, наказывая нарушителя.
С каждым часом неприязнь к Яцеку Шердану, наследнику самой величественной и громадной империи, росла, и отношения с ним ухудшались. И всё по вине командира. Эйро почему-то стал потворствовать появившемуся любимчику, и в одинаковых ситуациях наказывал обычно уровнем боли ниже, чем остальных. Это явно бросалось в глаза, так что остальные не просто злились на коллегу, а всё больше и больше старались незаметно устроить тому пакость. Ведь навредить в условиях жёсткой, изнуряющей тренировки на полосе препятствий – всегда проще простого. То ногу не спешили убрать, то резко сами остановятся, словно споткнувшись, то собственное падение не стараются смягчить изо всех сил. И результат налицо: Яцек то зацепится и грохнется, то наткнётся на кого-нибудь со всей скоростью, то окажется завален неудачно упавшими телами. И ведь ничего не докажешь! И высказаться, пожаловаться нельзя без разрешения!
Поэтому он пытался громко стонать, кричать от боли, чтобы привлечь к себе внимание командира. Иногда получалось. Очень редко – сержант находил в действиях остальных принцев преднамеренное желание навредить, и тогда наказывал нарушителя. Что тоже никак не способствовало примирению. Пропасть в отношениях ширилась, что на фоне всё большей сплочённости остального коллектива особенно бросалось в глаза. Наверное, из-за вредности Третьего, которого всё чаще называли вне присутствия сержанта Спесивцем, Фредерик запомнил его имя чуть ли не первым после Джаяппы. Правда, оно ему показалось смешным, о чём он заявил однажды, желая самого наследника империи унизить.