– Я понимаю, что разочарую вас, – стараясь не просовывать язык между зубами, сказал Владимир. – Но, кажется, я действительно не люблю природу. Это серьезное упущение в структуре моей личности. Прошу прощения.
– Ничего, – махнул рукой Кай. – Нельзя же любить все без разбора.
– Я, кажется, люблю собак, – сказал Владимир и искательно посмотрел на Кая, желая одобрения. Искреннее восхищение молодого человека его способностью вести беседу помогало Владимиру переносить трудности пути.
– Хорошо! – ожидаемо обрадовался Кай. – Я тоже их люблю. Когда я жил здесь, у меня была собака Полкан.
– С вашего позволения, какой породы и какого окраса была ваша собака? – напрягшись, поддержал беседу Владимир. Сидящая через проход и впереди от них тетка в больших резиновых сапогах оглянулась и в упор посмотрела на него.
– Здравствуйте. Как поживаете? – мученически улыбнулся Владимир.
Кай весело оскалился и надвинул шляпу на глаза, а тетка поспешно отвернулась.
– Полкан был никакой породы, – подумав, сказал Кай. – А окрас – хвост бубликом и такие пышные штаны. Очень красивый. Из-за Полкана я человека убил… Потом, после Полкана, у меня еще был Друг. Друг был породы волк.
(прим. авт. – история детства Кая изложена в романе «Забывший имя Луны»)
Тетка в резиновых сапогах поднялась и, не оглядываясь и хватаясь руками за поручни, пересела вперед.
– Ты убил человека?!! – внезапно перейдя на «ты», Владимир обернулся, схватил Кая за плечи и посмотрел ему прямо в лицо ужасно расширившимися глазами. Прежде, чем Кай успел ответить, автобус подбросило на очередном ухабе и Владимир с грохотом рухнул в проход. Кай тяжело вздохнул, наклонился, извлек его оттуда и даже слегка отряхнул от пыли.
Владимир весь дрожал от непонятного возбуждения. В углах его губ выступила кровавая пена. «Кажется, он еще раз прикусил себе язык,» – подумал Кай и сказал, махнув рукой за окно, где автобус пробирался уже по поросшим низкорослым лесом приморским дюнам:
– Я – взялся отсюда. Родился здесь. А ты – откуда взялся?
– Я расскажу тебе. Вечером у костра, – сказал Владимир с видом человека, кидающегося в прорубь, и Кай так и остался в недоумении: что именно вызвало экзальтацию юноши – решение рассказать о своем прошлом или готовность еще раз переночевать в явно нечеловеческих условиях.
Когда автобус скрылся из глаз в облаке пыли, Егор и Женя, явно предварительно сговорившись между собой, в один голос заявили, что клад, который где-то спокойно лежал еще до рождения Кая, вполне может полежать там еще немножко и не прокиснуть, а вот им, раз уж они сюда приехали, надо непременно посмотреть море, так как они вообще никогда Белого моря не видели и никогда не ночевали в лесу у костра. Дмитрий пожал плечами и вроде бы с ними согласился, а Владимир состроил страдальческую гримасу, но ничего не возразил. Ему было явно неуютно в целом и все равно – искать клад немедленно или еще погодить.
Кай ничего не сказал, но знаками показал: почему нет? – и повел всех в лес почти перпендикулярно дороге, глядя на солнце и к чему-то принюхиваясь.
Они шли довольно долго и устали все, кроме Кая, который в любом лесу чувствовал себя, как домохозяйка на собственной кухне, и Дмитрия, который вдруг оказался на удивление хорошим ходоком, сосредоточенно смотрел себе под ноги, почти не спотыкался и не отставал от проводника.
А потом Кай остановил всех, поднял руку и молча провел пальцами по своим ушам. Егор, подошедший к нему ближе всех, увидел, как чуть заостренные уши Кая отчетливо пошевелились и повернулись к северу, и потряс головой, потому что знал, что такого просто не может быть. Но Владимир уже понимал язык жестов, и тихо сказал остальным: «Слушайте!»
И они стали слушать и вскоре все услышали, как совсем недалеко лежит и размеренно дышит что-то огромное и живое. У Жени расширились глаза и ноздри и весь он стал похож на большую темную лягушку. «Оно там!» – прошептал он и прыжками ринулся вперед.
Когда остальные вышли на берег, Женя уже сидел на камне, обхватив руками худые колени, и смотрел на волны. Глаза у него были прозрачные, как два аквариума. Волны с шипением накатывались на облизанные прибоем скалы и у каждой из них был симпатичный гребешок из белой пены. Серые тучи ходили над горизонтом, а между ними, как мяч с горы, медленно катилось красное солнце. Егор раскрыл рот и остался стоять, забыв снять рюкзак. Дмитрий аккуратно пристроил свой рюкзак у основания того камня, на котором сидел Женя, и, не оглядываясь, медленно пошел вдоль берега. Иногда он нагибался и подбирал что-нибудь, выброшенное прибоем – черно-белую ракушку-мидию или пучок водорослей-фукусов с гроздьями воздушных пузырьков на верхушках листьев.
У Владимира был одинокий и потерянный вид. Он озирался по сторонам и явно не любил природу ни в каком ее виде.
Каю не хотелось разговаривать. При виде родных краев в нем пробудились всякие инстинкты. Он охотно посидел бы как Женя, или побродил в одиночку, как Дмитрий. Может быть, даже повыл бы немножечко, как Друг, пробуя голос. Но, кроме инстинктов, у него была ответственность, которой научил его Олег. Поэтому он вздохнул и сказал, обращаясь к Владимиру:
– Пойдем делать стоянку.
Женя, Егор и Дмитрий заснули в палатке сразу после ужина, так и не дождавшись, пока окончательно стемнеет. Петербуржцев трудно удивить белыми ночами, но Дмитрий попросил Кая разбудить его, когда солнце после двухчасовой «ночи» будет вылезать из моря. Из всех «детдомовцев» регулярно читали книги только Владимир и Дмитрий. Причем Владимир читал все подряд, так как Анна Сергеевна сказала ему, что это полезно, а Дмитрий – предпочитал исторические и классические приключенческие романы. В каком-то романе он прочитал про зеленый луч и теперь надеялся его увидеть. От свежего морского воздуха у всех, кроме Кая, кружилась голова. Егор храпел, а Женя время от времени тоненько вскрикивал во сне.
Владимир рассеянно возил ложкой в миске, раз в пятнадцать минут зачерпывая оттуда остывшего риса с тушенкой. Все остальное время он отмахивался от комаров, которых дым костра почему-то совершенно не смущал.
– Невкусно? – спросил Кай, который давно съел свою порцию.
– Очень вкусно. Благодарю вас, – пресно ответил Владимир. Каю стало скучно. Он подумал, что лучше бы поехал за кладом один. Ответственность – такая утомительная вещь. Кажется, ее придумали люди, которые любят усложнять себе жизнь.
– Надо успеть до осенних штормов, – хмуро сказал Кай. – Днями уже начнется – я в небе чую. Когда шторма приходят – плохо, все мутное – море, воздух, глаза. Ты совсем скиснешь. Только вороны штормам радуются – им в воздухе играть привольно. А ты кого убил-то?
– Отца, – ответил Владимир.
– Вона как. А за что?
– Он пьяный был, с матерью поссорился и ее топором зарубил, а я – убежал в сарай, взял ружье и его через окно застрелил. Прямо в сердце попал. Мне восемь лет было.
– А-а! – сказал Кай. – А мне уж, наверное, одиннадцать. Я за Полкана мстил, охотник его убил… А как же потом?
– Я ружье бросил и в сарае опять спрятался, а дядька Федор, сосед, прибежал на выстрел, все увидел и сделал так, как будто это он сам себя, отец-то, из угрызений совести, что жену убил. И милиции так же сказал. Милиционеры, может, и поняли что, но раздувать не стали. Восемь лет все-таки – чего со мной делать? Отдали в интернат для дебилов, но, видно, намекнули там кому-то, потому что меня потом много лет самыми сильными таблетками кормили, хоть вроде бы и с головой все в порядке было. А дядька Федор меня прикрыть хотел. Думал, может быть, я потом от страха и позабуду, как все на самом деле было. Я, видишь, не позабыл.
– Так и лучше – все про себя наверное знать, – сказал Кай.
– Тебе – виднее, – уклончиво заметил Владимир.
– Это ты правильно сказал – мне очень хорошо видно. Я про себя вообще ничего не знал, в Город приехал, как на другой планете очнулся. Кто я? Откуда взялся? А ты теперь боишься, что ли?
– Конечно, боюсь. Если я в восемь лет отца убить смог, так теперь – что же?
– Потому и шаркаешься перед всеми?
– Ну, разумеется. Кто я такой, если всю шелуху отбросить? Убийца, как ни крути. У меня там, внутри, главного барьера нет. Когда Клавдию Петровну убили, я в себе, вот здесь, – Владимир указал на середину груди. – почувствовал, что могу хоть сколько народу перестрелять – показали бы только, кого. А если ошибка? Что ж я получаюсь – чудовище, не человек!
– Так и я тогда не человек, – жестко сказал Кай, поднимаясь во весь рост. Искры от костра плясали в его глазах. – А кто – человек? Кто судить и разбирать станет? Что б с вами было, если б вас сумасшедший Аркадий за волосы из дебильного интерната не вытащил? Что б со мной было, если б не Олег, не Антонина, другие? Кто про себя точно скажет, как бы он на твоем или на моем месте сделал?
Повинуясь взгляду Кая, Владимир тоже поднялся, и теперь оба молодых человека стояли напротив, глядя в глаза друг другу. Костер стелился по земле от ветра и человеческого напряжения. Невдалеке с шуршанием ползала по скалам едкая соленая вода.
– Ты правильно делаешь, что боишься! – тихо, с яростным змеиным нажимом и холодной угрозой сказал Кай. – Бойся, Владимир, и никогда не забывай. Так и будет всегда – и у меня, и у тебя – каждый день, каждый год, пока не умрем насовсем – как в песне про Красный Цветок. Помнишь, как я тебе говорил, что всё – одно? Каждый день прогонять мрак, отвоевывать себя, и держать на весу, как воду в ладонях. Так любой делает, если он человек, и никогда нельзя победить – насовсем. Это как прилив и отлив. Море уйдет, и будет песок, и норки пескожилов, и ракушки на литорали. Но оно обязательно вернется…
– Значит, держать себя на весу, как воду в ладонях? – переспросил Владимир.
– Да! Держать! – рявкнул Кай.
– Спасибо…
– Ты должен был сказать: благодарю вас! – Кай беззвучно рассмеялся и внезапно легко растянулся на земле, как большой зверь.