В тот же день, когда она уже засыпала, зажегся свет, и снова появилась та же охранница. Она поставила посреди камеры принесенный с собой стул, а сама молча стала в углу, заложив руки за спину, как эсэсовка. Следом за ней вошел мужчина лет тридцати пяти – сорока с идеально уложенной прической рыжеватых волос, ухоженными, покрытыми лаком ногтями – это Настя почему-то сразу заметила – и пристальным, каким-то змеиным взглядом светло-серых, почти бесцветных глаз. Он присел на стул, аккуратно поддернув идеально выглаженные брюки, и, не произнося ни слова, уставился Насте в глаза. Ей показалось, будто маленькая, юркая змейка пытается проникнуть ей в мозг. Настя отчетливо понимала, что легко могла бы оторвать змейке голову и бросить ее в лицо этому неприятному типу, но что-то подсказывало ей, что так поступать не стоит. Подчиняясь интуитивному порыву, она впустила змейку к себе в голову, скривившись от отвращения, и постаралась вызвать в себе чувство страха и неуверенности, чтобы под ними скрыть истинные мысли. И это ей удалось – сознание залила волна животного ужаса.
Неприятный человек довольно усмехнулся, будто увидел именно то, чего ожидал, поднялся и вышел из камеры, так и не произнеся ни слова. Баба подхватила стул и так же молча потянулась за ним.
Теперь Настя знала, что ей нужно делать, будто кто-то нашептывал ей на ухо необходимые инструкции. Назавтра она целый день спокойно просидела на кушетке, только несколько раз проделала упражнения, чтобы размять мышцы. А на следующий день, когда в очередной раз откинулся столик и появился обед, закатила сцену. Уронив миску с супом на пол, она схватилась руками за голову и громко простонала:
– Мне плохо! Голова… помогите скорее!
Ждать долго не пришлось. Почти сразу в камере появились те двое, что брали у нее кровь. На этот раз маленькая медсестра держала в руке черный пластиковый чемоданчик. Настя подняла голову и посмотрела прямо в глаза сначала медсестре, потом охраннице. И увидела, что их взгляды теряют выразительность, становятся пустыми.
– Где мы находимся? – спросила Настя, не сводя глаз с медсестры, которая показалась ей более сообразительной.
– В доме. У Хозяина, – монотонно ответила та. И прозвучало это именно так, с большой буквы.
– А кто хозяин?
Медсестра молчала, а ее спутница смотрела на нее тупо и преданно. Настя поняла, что фамилии ей не назовут, видно, в них крепко-накрепко вбито, что любые сведения о хозяине – табу.
– Ладно. Тогда скажи: дом-то где? В каком городе?
– В Подмосковье, – так же монотонно произнесла медсестра. Видимо, на эти сведения запрета не было.
Настя видела, что обе женщины подчинены ее воле и находятся в полной ее власти. Как это у нее получилось, она совершенно не понимала, но почему-то не задумывалась об этом.
– Вы должны вывести меня из дома и доставить в Москву, – сказала она уверенно.
Здоровячка молча кивнула головой.
– Тогда ведите.
Медсестра открыла проход нажатием кнопки на карманном пульте, Настя взяла ее под руку, и они вышли в длинный пустой коридор, облицованный теми же панелями, что и ее камера. Правда, дальше по коридору в стенах стали появляться обыкновенные двери. Они миновали несколько поворотов, и Настя увидела сидящего перед большим монитором человека в черной форме. Рядом с ним, укрепленный в специальном зажиме, стоял маленький автомат. Настя напряглась и крепче прижала локоть медсестры. Но охранник смотрел мимо нее.
– Ну, что там? – спросил он у женщин.
– Ничего страшного. Обычная истерика, – ответила медсестра. – Открой, нам надо подняться наверх.
– Куда это вы? – удивился охранник. – Ваша смена еще не кончилась.
– Нам надо, – все так же спокойно повторила медсестра.
Охранник пожал плечами, но спорить не стал. За его спиной отъехала в сторону тяжелая бронированная дверь, и они втроем стали подниматься по лестнице. И тут едва не произошло непоправимое. Настя споткнулась на ступеньке и на долю секунды выпустила из-под контроля здоровячку. Та среагировала мгновенно – заревела и бросилась на Настю, целя ей в лицо растопыренными пальцами. Настя чудом успела выпрямиться и остановить летящую на нее фурию.
Дальше все шло гладко, без инцидентов. Подниматься пришлось довольно высоко, подземный этаж оказался очень глубоким. С лестницы вышли прямо во двор, минуя внутренние помещения дома. По дороге прошли мимо еще нескольких охранников, и ни один из них в упор не замечал Настю, видя перед собой только двух знакомых женщин.
Не останавливаясь, они прошли на большую парковку, где стояло десятка полтора не самых дорогих автомобилей – видимо, это была парковка для обслуги. Медсестра подвела Настю к маленькому «фольксвагену-гольф», открыла незапертую дверцу, и все трое уселись в машину. Настя устроилась сзади, чтобы не выпускать обеих из вида. Ключ торчал в замке.
Часовой на воротах пропустил их беспрепятственно, только спросил:
– Что это вы даже не переоделись?
– Мы вернемся, – бросила медсестра и резко сорвала машину с места.
Только сейчас до Насти дошло, что все они одеты совсем не по сезону. На улице холодно, а на них только тоненькие медицинские костюмы и шлепанцы на босу ногу. Но думать об этом было некогда, нужно было уносить ноги подобру-поздорову. Она вздохнула облегченно только тогда, когда миновали последний шлагбаум с охранником и выехали на оживленную дорогу.
Они уже давно ехали по городу. Настя молчала, потому что не знала, что делать дальше. Молчали и две ее спутницы. Медсестра вела машину по одной ей известному маршруту, а здоровячка тупо смотрела на дорогу. Настя с отчаянием искала выход. В такой одежде выходить из машины нельзя, в милицию, почему-то она была уверена, обращаться не стоит. И тут ее осенило. Одежда медицинская? Значит, где на нее не обратят внимания?
– Где здесь ближайшая большая больница? – спросила она.
– Недалеко. В двух кварталах. Склиф, – ответила медсестра.
– Поехали туда, – приказала Настя.
Никто не остановил машину, наверное, благодаря их наряду, и им удалось подъехать почти к самой эстакаде, на которую заезжали машины скорой помощи. Настя приказала женщинам все забыть и отпустила их. Сама она, трясясь от холода, забежала в вестибюль перед приемным покоем. Она еще не придумала, что будет делать дальше, но тут хоть было теплее. Денег – ни копейки. Звонить? А куда? У нее не было ни одного знакомого в Москве, и в городе она знала только аэропорт Домодедово, Красную площадь да еще Арбат.
На улице уже было темно. Настя сидела на стуле в углу шумного вестибюля, стараясь не привлекать к себе внимания, и все придумывала, придумывала. А потом оказалось, что придумывать ничего не надо, потому что увидела бегущих к ней от входа папку с мамкой. А за ними, совсем как в мечтах, спешил радостно улыбающийся Андрей…
Часть втораяОрден и клан
Отступление 4Из священной памяти орденаСмутное время. Место – Россия
И когда Он взял книгу, тогда четыре животных и двадцать четыре старца пали перед Агнцем, имея каждый гусли и золотые чаши, полные фимиама, которые суть молитвы святых. И поют новую песнь, говоря: достоин Ты взять книгу и снять с нее печати, ибо Ты был заклан, и Кровию Своею искупил нас Богу из всякого колена и языка, и народа и племени, и соделал нас царями и священниками Богу нашему; и мы будем царствовать на земле.
Смута охватила всю Русь, будто кто-то отнял разум и у правителей, и у простолюдинов. Жизнь человеческая ничего не стоила, и кровь заливала землю потоками. От голода люди ели друг друга, не страшась кары ни людской, ни Божьей. Обезумели даже те, кто нес в груди частицу Духа. Отступники и Миссионеры стали убивать друг друга в борьбе за спящие души, чего не было ни разу со времен Воскресения Господня. Даже от рук людей гибли они в то время, потому что трудно было уберечься от безумцев. Так и исчезли бы они с лица земли, но, когда совсем подошли к краю, за которым бездна, нашлись разумные с обеих сторон, взяли власть в свои руки и остановили кровопролитие. И не только свою междоусобицу, но и людскую смуту.
Были теми людьми Иоанн и Захария. Иоанн возглавил орден, сменив дряхлеющего Гермогена, а Захария взял власть среди отступников. Было им тогда по четыреста лет, оба вошли в возраст мудрости, и силы Духа хватило обоим, чтобы железной рукой остановить безумие. Когда погасли последние пожары и народ взялся за орала, в изумлении оглядывая лежащую в запустении землю и не понимая, как могли натворить такое, – тогда собрались по двадцать четыре с каждой стороны и решили, что никогда больше не будет ими отнята ни одна жизнь. А если кто допустит такое, постигнет его вечное изгнание. Если же не сам убьет, но поспособствует убийству, то будет изгнан не навечно, но на долгое время. И за четыреста лет с того времени всего четырнадцать человек подверглись такому наказанию, и только трое из них – навечно.
1
Огромный трехэтажный особняк в центре поселка был построен в стиле цыганского романтизма и разукрашен многочисленными зубчатыми башенками, лепными коронами и другими излишествами в духе цыганских же понятий о роскошном жилище. Вокруг него, будто свита короля, выстроились дома тоже богатые, но поменьше размером, и чем дальше от центра, тем строения становились ниже. Внешний круг поселка состоял из добротных, но самых обыкновенных одноэтажных кирпичных домов.
Внутри особняка не было, наверное, ни одного сантиметра поверхности, не закрытого богатыми коврами, везде – огромные драгоценные вазы, стены увешаны старинным оружием, богато изукрашенным золотом и серебром – положение обязывало. И только в трех комнатах на втором этаже, где, собственно, и обитал цыганский авторитет и глава клана Захар, не было и следа роскоши. В рабочем кабинете, обставленном старомодной тяжелой мебелью, все строго функционально – на столе несколько телефонов, компьютер, и ни единой бумажки. На дубовом комоде – небольшой телевизор. Спальня и вовсе больше напоминала келью отшельника. Там стояла металлическая койка, заправленная серым солдатским одеялом в белоснежном пододеяльнике, два стула с маленьким столиком и встроенный в стену шкаф для одежды.