Видел, как у одного задохлика кровь пошла горлом.
Главное — дойти.
Холод.Я не знал, что есть нечто хуже боли. Хуже усталости. Хуже одиночества. Это — холод. Он проникает под кожу, в кости. Куртка с дырой не спасает. Ветер находит её и бьёт именно туда. Кажется, внутренности покрываются льдом.
Стив.Я ненавижу его. Он меня подставил. Алекс говорит, что это не похоже на Стива, и что мне ещё повезло. Могли просто прирезать. Лучше бы так. Я уверен — это он. Испугался. Не смог разгадать, кто я такой. Поступил просто: нет человека — нет проблемы.
Алекс уже не идёт. Ползёт. Хрипит. В начале я пытался помочь. Меня били за это. Теперь у самого нет сил. У него — ещё меньше. Он тут второй год. А я — всего месяц. Месяц, который кажется годом.
Время — странная штука. То летит, то ползёт, как раздавленная змея.
До заката ещё часа два. Если дотяну — значит, выживу. Завтра выходной. Можно лежать. Можно не двигаться. И — есть хлеб. Черствый. Чёрный. Плотный, как камень. Кусочек — и кажется, ешь амброзию. Главное — медленно. Маленькими кусочками. Жевать. Не торопиться. Тогда вкус расползается по телу, как тепло.
Я тут только месяц, а из меня уже можно лепить всё что угодно.
Да, я сейчас за миску супа и портал открою, и армию перенесу — без проблем.
Никому верить нельзя. Ни одному слову. Всё — интриги. Кружева из лжи. Искусство предательства. Тысячелетняя система обмана.
Интересно, сколько войн в Европе случилось из-за таких, как они? Алекс говорит, что даже открытие Америки — возможно, их рук дело. Уды (так они себя называют) просто не захотели конкурентов по золоту. Удалили — как умеют.
Ночью тогда постучали.
— Пожалуйста, быстрее. Эльке плохо. Нужно открыть портал.
Ах да. Конечно. Портал. Я уже бегу.
Удар. Тьма.
Очнулся здесь.
Если меня и дальше будут выключать с потерей памяти — умру. Не от надсмотрщиков. От усыхания мозга, например.
До лагеря — ещё добраться. Вон он, внизу. Между скал. "Лагерь" — громко сказано. Пара бараков, палатки охраны, вышка с пулемётом, колючка, минное поле. Просто. Эффективно.
Вспоминаю рассказы про нацистские лагеря, про ГУЛАГ. Люди бежали. Захватывали оружие. Сопротивлялись.
А я?
Я смотрю на горы и понимаю — это невозможно. Без еды. Без карты. Без шансов. Да и холод ночью такой, что волки воют от отчаяния.
Тот, кто устроил этот лагерь, был садистом. Но умным садистом.
Гонг. Всё. Конец работ. Сейчас — барак. Миска бобов. Завтра — выходной. Работаем до полудня. Праздник.
Сзади кто-то падает. Задохлик.
Крик. Палка. Стон.
Я стою. Не оборачиваюсь. Плечи сводит. Втягиваю голову — как черепаха. Только бы не досталось прицепом.
Он не доживёт. Я знаю.
Я загнусь. Если не от побоев — от воспаления. Тело мокрое от пота. Ветер хватает тебя и превращает в кусок льда. Ночь в горах — чистая, звёзды будто рукой достать можно. Но как только солнце начинает пригревать — в долину обрушивается ветер. Бешеный. Леденящий.
Люди мрут. От простуды. От бессилия. От голода.
Кормят здесь, как в аду. То есть не кормят.
Я всё думаю: где мы? Алекс говорит — Пакистан. Если он говорит — значит, так и есть. Всезнайка.
Кто бы мог подумать, что я окажусь здесь? Я ведь когда-то жалел, что не попал в Афган. Ирония. И в Афган попал. И на войне побывал. Только этот "тур" я не заказывал.
Все мои прошлые проблемы — теперь кажутся смешными. Не хватало денег? Ха. Здесь счастье — это кусок хлеба и тёплая кровать.
Всплывает перед глазами ванна. Горячая. Пена. Пар...
Нет. Только не это. Не думать. Иначе — только с обрыва. И охрана, как специально, рядом. Видят, что человек ломается — и будто дают возможность свернуть с тропы.
Но нет, Стив. Не дождёшься.
Ты думаешь: нет человека — нет проблемы?
На выкуси.
. Разговор у буржуйки
Странное всё-таки существо — человек.Весь день мечтаешь завалиться спать, съесть пайку — и отключиться. А стоит увидеть рядом с буржуйкой сидящего Алекса, как пайка исчезает в одно мгновение, а ноги сами поджимаются от ледяного пола. Сажусь рядом.
Все уже давно спят. Барак большой, места хватает. Но чем дальше от буржуйки — тем холоднее. Поэтому заключённые спят вповалку, почти друг на друге. Главное — тепло. Остальное неважно.
Мы сидим у буржуйки, и я донимаю Алекса вопросами. Он не сопротивляется.Историк. Пацифист. Белая ворона среди волков. Единственный, кто отказался идти в поход. Сначала косил, потом — в открытую. Такого здесь больше нет.
Здесь — в основном такие, как я. Прикоснувшиеся к тайне. Нас не убили только потому, что мы связаны кровью. Это не значит, что мы кого-то убили. Нет. Просто у нас дети от удов. Если есть ребёнок — убивать нельзя. Логика железная: ребёнок вырастет — может отомстить.Убивать нельзя.А вот замордовать — пожалуйста.
Здесь арестанты — это сломленные. Те, кто не прошёл ритуал, не сдал экзамен кровью. Не смог шагать за фалангой и добивать раненых.Что может быть проще? Берёшь копьё с игольчатым наконечником и втыкаешь в горло. Желательно — сразу в сердце. Если не попадёшь — раненый будет корчиться, может выбить оружие или сломать наконечник.Вот она — романтика войны.
Хотя у нас, в Чечне, тоже бывало всякое. Иногда хуже.Но здесь — особый сорт.Люди, не сумевшие жить рядом с теми, кто легко убивает себе подобных. Удов — не волнует, кто ты был. Ты или стал своим — или отброс.
Половина заключённых — мягко говоря не в себе. У них галлюцинации, ночные крики, страхи. Остальные — просто запуганные до такого состояния, что их не отличить.
Алекс, конечно, рассказчик от Бога. Но тоже чуть не в себеСидит, глаза прикрывает, лоб морщит, чешет подбородок.
Сегодня — про кастовость и клановость.
— Вот скажи мне, — завёл я, — почему всё ещё так держатся за эти ваши догмы и традиции? Почему все так послушно идут воевать, рискуя жизнью? Мир же большой — можно сбежать, спрятаться, отпор дать...
Алекс усмехнулся:
— Куда сбежать? От чего? Бежать просто. А оставить родителей, друзей, дом — очень сложно.И, поверь, для подростка — поход это мечта. Это билет во взрослую жизнь. Это как у вас — армия. Только без цирка.
Если уж кто и сбежал — значит, он не воин. Он может предать. Поэтому удов не ищут. Не предадут. Если найдут — бросят сюда.Но лагерь — не преграда для уда. Он отсюда уйдёт, когда захочет.
— А ты? — удивился я. — Почему ты не ушёл?
— Сейчас — сил нет. Тогда — не знал куда. Да и зачем? Что за жизнь я проживу у вас?
— Ну, хоть охранником устроился бы... — неуверенно сказал я.
Алекс поворошил угли.
— Ты думаешь, я не смогу устроиться в вашем мире? Я знаю пять языков. Просто… ваша жизнь мне неинтересна.У вас всё крутится вокруг денег, экрана и понтов. И вы на это тратите всё: молодость, здоровье, любовь. А потом — приключение у вас это "съездить за границу".
Вы живёте, как во сне. Родились, выросли, умерли — и всё на одном месте. Как будто у вас ещё одна жизнь в запасе.
Он откинулся назад.
— А теперь к клановости. Антропологи давно доказали: самые крепкие связи — семейные, клановые и кастовые. Но именно клановые — самые устойчивые.
Клан — это не родители, которые всегда пожалеют.Клан может наказать — так, что тюрьма покажется раем.Но и защитит, как никто другой. Это не абстрактное государство. Это конкретные люди. Свои. Законы жёсткие — но понятные.
— Пример. Лет двадцать назад в австрийском клане Гордов пропал парень. Объявили: пять миллионов за информацию. Через пять лет один полицейский слил инфу — албанцы. Заплатили. Потом вырезали всех. Тихо. Без шума. Но больше от туда шумане было
Знаешь зачем?Чтобы все знали — мёртвые могут отомстить.Чтобы у каждого бойца была уверенность: если он погибнет, его дети получат не пенсию в 300 евро, а всё, что есть у клана. Их усыновят. Им дадут всё. Это — честь.
Некоторые государства закрывают глаза на кланы. Хотя знают, что это конкуренты. Но сдерживать — выгоднее, чем бороться.
— А кастовость? — перебил я.
Алекс кивнул:
— Это отдельная песня. Кастовость и сословие очень помогли нам легализоваться. Всё просто: вассалы, крестьяне, бароны. Кто-то кому-то должен принадлежать. Иначе — тебя просто вырежут без последствий.
Мы боролись за титулы.Легче всего шло в Англии.Главный враг — католическая церковь. Протестанты — попроще.
После буржуазных революций титулы утратили вес. Мы даже хотели отказаться. Главное — деньги и связи. Чтобы никто не спрашивал, куда исчезают тридцать тысяч людей на два месяца, и почему часть не возвращается.
Но...Чтобы держать клан, нужен порядок.Нужны герцоги. Бароны. Король.
Да, "герцог" у нас — скорее военное звание. Но король — он настоящий.
. - Но зачем вы хотели отказываться от титулов. Разве они мешают. - Получается, что мешает - сказал Алекс - до 1953 года мы жили, довольно свободно. Уровень секретности был почти на нуле. Свобода личности, не вмешательство общества в личную жизнь, частная собственность, позволяли нам жить довольно вольготно. Были даже распространены смешанные браки. Ну, ты понимаешь, уды и люди с Земли. К тому же, мы считали, что можем продолжать вмешиваться в политику, оставаясь закрытым обществом. Этаким секретным орденом - Алекс задумчиво, ворошил угли палочкой. - И что случилась в пятьдесят третьем? - спросил я нетерпеливо. - А извини, задумался. Ну, в общем, это произошло в Англии. Тогда это был самый большой и богатый клан. Алкс замер застыв взглядом
. Так что произошло в пятьдесят третьем? – напомнил я
А да очнулся Алекс-английский клан был не только очень богатым, но и влиятельным. Некоторые из клана заседали в парламенте и входили в правительство. Где-то сразу после первой мировой войны, третий сын герцога английского клана, звали его Тьерри, познакомился в госпитале с хорошенькой медсестрой... Я уже открыл рот задать вопрос, но Алекс перебил меня. - Да, мы участвовали и в первой и даже второй мировой войне. Первое правило уважать законы страны, где ты живешь, и защищать ее. Потом ты не забывай мы с тринадцатого века так или иначе участвовали во многих войнах и долгое время были наемниками. Война у нас в крови, и думаю, мы бы смогли добиться больших постов. Только служба ограничивает свободу. Трудно исчезать из армии по три месяца в году. Поэтому мы и предпочитаем торговлю и бизнес. В общем, закрутился роман, и дело шло к свадьбе. Когда обнаружилось что медсестра эта, ни больше, ни меньше, единственная дочь пэра Англии (тогда это было запросто, что аристократки помогали раненым в госпиталях), наш герцог оказался на седьмом небе от счастья. Но отец дочки заартачился. Не хотелось ему родниться с богатыми, но не родовитыми в его понятии родственничками. Мы же со своей стороны дали зеленый свет. Это казалось нам прекрасным вариантом для укрепления положения клана в Англии. У нас даже образовалось ультраправое крыло, лелеющее надежду на образование своего государства. И дочка пэра подвернулась как нельзя кстати. Девочка оказалась с характером, с огоньком — и свадьба состоялась уже через полгода. Поначалу папаша — старый аристократ — от дочки отказался: не одобрял выбор, мол, не пара. Но всё изменилось, когда родился внук. Тогда старый пэр смягчился, а потом и вовсе принял зятя.