— Не только. Знаешь, что я думаю? Человек произошёл не только от обезьяны. А обезьяны ночью прячутся. Спят в убежищах, на деревьях. Если что — бегут в рассыпную. Ночь пугает. А вот днём — да, днём они могут дать отпор.
— Интересное заявление, — съехидничал я. — И что ты хочешь этим сказать, мичуринец?
— А то, что в нас есть кое-что от хищников. Люди по-разному чувствуют ночь. У некоторых она включает другие органы чувств. Обоняние, слух, даже кожа начинает ощущать воздух по-другому. Всё, что днём кажется обыденным — ночью приобретает смысл. Метафорический, если хочешь.
Я хотел что-то сказать, но махнул рукой. Всё это звучало странно… и чертовски правдиво.
— Ладно. Лучше расскажи мне про войны на Эроте. Почему вы до сих пор не завоевали его?
Алекс распрямил ноги, усаживаясь поудобнее. Лес спал. Только ветер шуршал в кронах деревьев. Я оглядел темные силуэты — такое чувство, будто мы одни на всём свете. Не верилось, что Москва где-то рядом.
— Понимаешь, — Алекс посмотрел на луну, едва освещенную поляну, — я с пятнадцати лет в походах. И могу сказать точно: Эрот завоевать невозможно. Мутов — миллионы. У них коллективное мышление. Один увидел брешь — все туда. Если бы захотели, они бы просто смели нас. Или, по крайней мере, мы бы понесли потери, которых даже не сможем сосчитать. Но… они этого не делают. Почему? Я думаю, они чего-то ждут. Только вот чего?
Я замер, прислушиваясь к его голосу и шуму леса. Потом тихо спросил:
— А твои знают, что ты… казачок засланный?
Алекс криво усмехнулся:
— А за что, ты думаешь, я сидел в лагере?
И вдруг — насторожился.
— Что случилось? — я сразу напрягся.
— Кто-то крадётся. С той стороны. Меч не бери, просто спрячься за дерево. Я предупрежу своих. Кстати, если это наши — разрешены все приемы. У нас принято нападать друг на друга. Проверка.
Алекс исчез в темноте, двигаясь к дереву, где спал Итан. Я прижался к стволу, выругался про себя: вот е-моё, забыл спросить, а если это не свои — куда бить? Сердце стучало, как отбойный молоток.
Действительно — ночью всё иначе. Каждое движение звучит громче, каждая тень живёт своей жизнью. Кто может красться ночью в лесу? Эх, был бы автомат — всё просто. Залёг, дождался, «стой, стрелять буду», и вуаля. А тут — пока подойдёт на вытянутую руку, пока ты решишь, кто это… можно и поседеть.
Со стороны бурелома действительно кто-то шёл. Крались. Причём профессионально. Луна слегка выдавала их — иначе бы точно прошляпил. Алекс пополз дальше, к Сержу. Итан повернулся на бок, вроде как спал, но руку положил на щит. Готов. Без лишних движений
Так тут — никто не дергается. Все в позиции. Щиты ближе, руки на рукоятках, дыхание затаил.
Ждём.
Я смотрел на всё это и думал: они, похоже, в свою зарницу играют не спустя рукава. Ни тебе поддавков, ни дежурных приёмов. Всё — по-настоящему. Или, может, дело не в них, а во мне? Может, именно я жил всё это время вполсилы, играя в взрослость, пока они жили — по-настоящему. Там, на Ароге и Эроте, всё иначе. Серьёзно, грубо, на пределе. Тело в тонусе, мозг — в боевом режиме.
Перед нами была небольшая проплешина, круглая, как мишень, — метров десять в диаметре. Итан не зря час крутился по лесу, выбирая место для ночёвки. Эта поляна — единственный подход к лагерю. Попробуй-ка подберись, не пройдя её. Как на ладони.
По одному, словно тени, незнакомцы крались вдоль кромки. При лунном свете я различил знакомые силуэты, сбрую, походку. Наши. Значит, это — проверка.Ну и уроды. Разозлился. Делать им, что ли, нечего — шастают по ночам, сон людям портят. Ну ладно. Хотите игры — получайте.
Первый подкрался почти вплотную. Ещё шаг — и прыгнет. Ждать было невозможно. Адреналин кипел в крови, сердце молотило так, будто у него тоже был бой.
Я взвился с места, как снаряд. Сбил первого плечом, всем телом, врезал второму — чётко, тяжело. Почувствовал кость под кулаком — задел. Но это всё, что успел.
Они были не вчера с гор спущены. Один прошёл мне по ногам, хлёстко и точно, и я рухнул в снег. Следующий оказался сверху — и уже через пару секунд мои руки и ноги были связаны. Всё. Убит. Сценарий завершён.
Но этого замешательства хватило.Алекс, Итан, Серж — уже в деле. В буреломе началась рубка. Остальные вынырнули из тени и ударили с тыла.Я, в лёжку, резко выдохнул весь воздух, дернул руки, ещё раз, ещё. Верёвка резала кожу, но узел начал скользить. Минуту спустя — свобода.
С воем — в гущу. Ночь — идеальный хаос. Кто свой, кто чужой — не разберёшь. Бей всё, что движется. И это было восхитительно. Бесконтрольная, дикая радость. Можно всё. Пинать. Валить. Ломать.
Сбруя где-то слетела, дыхание хрипело в ушах. Но я продолжал. Это был не бой — танец, первобытный, чёрный, без ритма, без правил. Как в снах, где бьёшься насмерть и просыпаешься счастливым.
Получил кулаком в нос. Горячая струя крови залила губы. Упал. Захлебнулся воздухом, встал, опять вперёд. Рёв, луна, тела, земля под ногами.
И тут — крик. Один. Резкий. Как удар в гонг.
Все замерли.Воздух звенел. Лес молчал поражаясь .
Бой — окончен.
Я поднял голову к луне. Та сияла, как прожектор в небе. Хотелось выть. Не от боли, не от усталости — от восторга.Кайф.
Сразу после боя, проверив снаряжение, все спокойно, разведя костер, уселись вокруг. Молодые подкалывали друг друга, старики вроде Итана степенно и уважительно угощают друг друга, чем бог послал. Начался пир.
По ходу степенной беседы выяснилось, что этой десятке был дан приказ — напасть на нас. Всё, никаких обид. По носу не один я получил, у некоторых заплывали глаза. Одному даже пробили голову.
Усталость накатила волной, сил не было держать даже голову. Всё ушло в бой, и я снова заснул, пригревшись возле костра.
Наутро я просыпался медленно, со скрипом в каждой клетке тела, будто кто-то за ночь заменил мои суставы, а позвоночник превратился в палку для выбивания ковров — спину ломило так, будто по ней пробежалось стадо упитанных бизонов, и всё это, конечно, было благодарным эхом вчерашнего побоища, где каждый удар, каждый толчок, каждая встреча с холодным снегом теперь отзывались тупой ноющей памятью в костях. Нос не дышал, руки не хотели подниматься, глаза открывались нехотя, будто знали заранее — в этом дне не будет отдыха, не будет пощады, будет только путь, боль, груз и тишина.
Но стоило мне оглядеться — и я почувствовал себя не то чтобы слабаком, но уж точно чужим в этом утреннем ритме: ребята, будто и не дрались ночью, кто подтягивался, кто потягивал из фляги, кто уже что-то бурчал весёлое, и мы, словно не провели ночь на снегу, двинулись в путь легко, почти играючи, и только я, таща за собой свои мысли, шёл, будто в ином ритме, молча, без суеты, с одной-единственной мантрой в голове — «дожить до вечера, просто дожить».
Идти было тяжело, и с каждым шагом казалось, что более рыхлый, воздух — тяжелее, рюкзак — вдвое тяжелее, и при этом нельзя было говорить, нельзя было останавливаться, есть можно было только на ходу, торопливо. Никто не говорил, куда идём, сколько осталось, был только лес, снег, дыхание в горле и спины впереди, которые не уставали.
И вот, вдруг, без предупреждения, Итан поднял руку, и вся вереница мгновенно замерла, как будто кто-то щелкнул выключателем — мы стояли, не шелохнувшись, а в лесу наступила такая тишина, что я слышал, как в ушах стучит кровь. Где-то впереди слышался глухой стук топора, воздух нес запах дыма, еле уловимый, но такой желанный — запах огня, жизни, еды.
Пройдя ещё немного, мы вышли к холму, и за ним, как будто из сказки, раскрылся лагерь — палатки, костры, люди, шум, грохот, деревянный частокол, который уже наполовину обнимал территорию, доски, брошенные на снежную жижу, по ним сновали люди, тащили бревна, колотили колья, натягивали веревки, ставили шатры, и посередине, на вышке, как в крепости, уже стоял часовой, вглядываясь в лес, в нас, в пустоту.
Итан вышел вперёд, на пару шагов, и замер, как камень — я уже хотел сказать что-то, желудок сводило от запахов, от мыслей о горячем, но Алекс опередил:
— Ждёт разрешения.
И действительно, через минуту из леса, совсем рядом, появился воин с луком — он кивнул, махнул рукой и исчез так же бесшумно, как появился. Серж только хмыкнул и сказал:
— Пошли.
Я шагнул вперёд и почти сразу задал вопрос, который крутился у меня с самого утра:
— Слушай, а если нас кто-нибудь найдёт? Ну, из местных, или, скажем, власти нагрянут?
Серж усмехнулся, не сбавляя шага:
— Официально здесь проходит слёт любителей истории. Всё по закону. Хотя раньше это было гораздо сложнее, сейчас всё проще — ты же понимаешь, деньги открывают любые двери, особенно если знать, в какие стучать.
И он подмигнул.
Когда мы вошли в лагерь, я вдруг увидел нашу десятку другими глазами: никто не выглядел уставшим, наоборот, будто мы не два дня бродили по лесу, а только что сошли с автобуса на корпоративный выезд — шутки, хлопки по плечу, переклички с другими, махание знакомым. Они были как дома, а я... я был рядом. Пока рядом.
Народу в лагере было немало, судя по акцентам, лицам, походке — сюда съехались не только наши, были и другие. Кланы, группы, одиночки — всё перемешалось в общем котле.
И вот — кухня. Горячее. Реальное. Я не помню, что это было, но это было — лучшим, что я ел в этой жизни.
Серж куда-то пропал, а через полчаса вернулся и выдал вводную, короткую, как команда в армии:
— Всем работать. Сразу. Без вариантов.
Все втали. Никто не тянул. Никто не прятался. Даже те, кто выглядел как бухгалтеры и студенты, взяли в руки колья и молча пошли укреплять забор.
Потому что здесь, в этом лесу, в этом лагере, была одна простая истина: ты либо строишь — либо мешаешь. И если мешаешь — тебя выбросят.
. — Слушай, командир, а отдыхать будем? — не вытерпел я, когда после устройства палаток нас отправили на установку частокола.
Серж нахмурил брови и посмотрел на меня так, будто я внезапно встал посреди мужского застолья и предложил всем сходить в библиотеку.