В другой бы раз мне вполне хватило такси и билетов в ложу, чтобы чувствовать себя на седьмом небе. Но сейчас…
Я смотрел на сцену, я изо всех сил старался смотреть на сцену, но ничего не мог поделать с собой. Я думал о ребятах, о нашей компании, как они едут сейчас в электричке, или идут уже по лесу, или выбирают место для привала. Я все время отвлекался и не мог уловить смысл того, что происходило на сцене. Спектакль мне казался скучным.
В этот вечер я первый раз почувствовал себя несвободным, первый раз я завидовал свободе своих приятелей.
Почему я должен сидеть в театре, когда мне совсем этого не хочется? И разве это честно перед отцом? Ведь он прекрасно чувствует мое настроение, даже в темноте чувствует, хоть и глядит все время на сцену. А что - он же не заставлял меня идти, он бы даже не прикрикнул на меня, не рассердился, если бы я отказался. Если бы он закричал, если бы он рассердился, если бы запретил, не пустил, не разрешил, тогда было бы проще, тогда было бы совсем другое дело. Тогда я мог бы спорить, отстаивать свое право на самостоятельность, доказывать, что я - взрослый. Вон Вадик, тот каждый день спорит со своей матерью. Она ему: «Дурак!», а он ей: «Сама дура», она ему: «И зачем только я тебя растила, зачем силы тратила?», а он ей: «Я же тебя не просил об этом». И ничего - к вечеру уже разговаривают мирно, как ни в чем не бывало. Я даже представить себе не могу, чтобы отец сказал мне грубое слово, обругал меня, я бы не знаю, что тогда сделал.
У Эрика родители вообще не вмешиваются в его дела. Они всегда заняты, у них свои заботы, они всегда что-то ищут, покупают, достают: покрышки для автомашины. абонементы в Филармонию, нитрокраску для дачи, сборник стихов Окуджавы, финский плавленый сыр, - времени у них совершенно не остается. «Наш Эрик ничего плохого сделать не может, в этом я уверена, - говорит его мать, - а в остальном пусть он поступает, как хочет. В конце концов, он человек уже взрослый, отца перерос».
У Сереги папаша, так тот вообще подлаживается под нас. Он - лысый, суетливый и веселый. Хлопает нас по плечам и называет стариками, хлопцами или братвой, как когда. И анекдот иногда расскажет, и закурить даже предложит - полушутя, полусерьезно. Мы, конечно, отказываемся, а он смеется: «Бросьте, эти штучки мне известны, я сам в тринадцать лет начал дымить». Отец Сереги - художник. Одна его картина даже была на городской выставке. Мы все ходили ее смотреть, потому что Серегиному отцу для этой картины позировал Эрик. Картина называлась «Заседание комитета комсомола». Нам-то, конечно, было интересно посмотреть, потому что Эрик получился как живой, очень похож, но вообще-то картина вышла скучная. Конечно, из вежливости мы не сказали об этом Серегиному отцу, но он, кажется, и сам догадался. «Ничего, старики, - сказал он нам, - у Репина «Заседание Государственного Совета» тоже не самая удачная картина, не так ли?» Серега отцом доволен: «У меня батя свой в доску».
И я сам не заметил, как начал сравнивать своего отца с родителями приятелей. Раньше мне и в голову не приходило, что его можно с кем-то сравнивать. А когда заметил, мне стало очень неприятно - ведь отец сидел рядом и даже не подозревал, о чем я думаю. Я принялся усиленно смотреть на Сцену, чтобы отогнать эти мысли, но тут как раз опустился занавес, в зале начали медленно наливаться светом люстры - первое действие кончилось.
Во время антракта мы ходили с отцом по фойе, ели мороженое, рассматривали фотографии артистов и макеты декораций, и я немного отвлекся, но как только погас свет и началось второе действие, все мои мысли снова вернулись ко мне.
Я стал думать, что теперь-то наверняка ребята больше никуда не возьмут меня с собой, и настроение у меня опять испортилось. И опять Вадик будет насмехаться надо мной и рассказывать всем, что меня не пустил папаша. Не могу же я объяснить ребятам, что должен был пойти 6 театр, что просто не мог поступить иначе, - они все равно ничего не поймут. Да я и сам, даже если бы и захотел, не сумел бы толком объяснить все, как есть… Сколько раз я им говорил, что отец мне ничего не запрещает, что даже таких слов: «нельзя, не пущу» - он почти никогда не произносит, они все равно не верят. «А чего ж ты тогда вечно торопишься домой, на минуту опоздать боишься?» - спрашивают. И опять - как им объяснить? Просто я знаю, что отец не любит, когда я прихожу поздно, и поэтому я стараюсь прийти пораньше. Он у меня человек очень точный, даже в мелочах, любое самое маленькое обещание всегда выполнит и от других тоже ждет верности слову. И я знаю: отец будет переживать и волноваться, если я пообещаю прийти в девять, а сам явлюсь в одиннадцать, а я не хочу, чтобы он переживал, волновался и расстраивался. Для меня это хуже всего. Просто я люблю его, ведь он у меня один, и я у него один тоже - как же я могу сказать или сделать что-нибудь такое, что бы огорчило его. И вот поэтому я сижу сейчас здесь, в театре, в темной маленькой ложе, рядом с отцом, а не разжигаю в лесу костер вместе с ребятами…
И тут я вдруг подумал, что, выходит, это любовь делает человека несвободным, выходит, ничто так не связывает человека, как любовь.
Эта мысль была такой неожиданной, что даже испугала меня. Но потом я вспомнил, что где-то уже встречал ее, в какой-то книге, только не обратил тогда на нее внимания, а теперь она возникла вдруг в памяти, словно я сам до нее додумался.
«Ведь если бы я не любил отца, я мог бы поступать как угодно, и мне было бы совершенно все равно, как он отнесется к этому…»
От такой мысли мне стало совсем не по себе - получалось, будто я хочу, чтобы что-то изменилось в наших отношениях с отцом, чтобы я стал меньше его любить, но я же этого не хотел, я этого никогда не хотел, ни раньше, ни теперь, никогда не хотел, не хотел…
- Ты что это шепчешь? - тихо спросил меня отец.
- Да нет, ничего, - смущенно пробормотал я. Оказывается, я уже начал думать вслух.
«Я очень люблю твоего отца, - как-то сказала мне папина двоюродная сестра, - он, безусловно, прекрасный, замечательный человек, но жить вместе с ним я бы не смогла. У него ужасно трудный характер. Своей верностью принципам, и своим молчанием, и своей требовательностью он может доконать кого угодно». Она сказала это полушутя, и я тогда пропустил эти слова мимо ушей, но теперь, как нарочно, они тоже вспомнились и лезли в голову.
«Голова пухнет от мыслей», - так говорят в подобных случаях. Я и правда чувствовал, как моя голова словно распухает, словно становится тяжелее.
Неизвестно, до чего бы еще я додумался, но, к счастью, кончилось и второе действие.
- Ну как? - спросил отец, подозрительно поглядывая на меня. - Нравится?
- Да, - ответил я не очень уверенно.
Мы отправились в буфет и уже допивали свой лимонад, когда я вдруг увидел Осинина. За нашим столиком было одно свободное место, и он пробирался именно сюда. Отец сидел спиной, он еще не видел Осинина, и я хотел сказать: «Вон тот самый тип», но не успел - Осинин уже стоял возле столика.
- Разрешите? - сказал он. - Здравствуйте, Алексей, - и, чуть поколебавшись, добавил: - Николаевич.
- Здравствуйте, - сухо ответил отец.
Теперь я мог как следует разглядеть Осинина. У него было гладкое, округлое, тщательно выбритое лицо - «холодное лицо», как пишут обычно в книгах. Очки в толстой роговой оправе придавали ему серьезное, значительное выражение.
Осинин взял с вазы бутерброд с копченой колбасой, но не откусил сразу, а держал в руке.
- Ваш сын, наверно, уже сказал вам, что я заходил. Как говорится, визит вежливости, я ведь теперь стал вашим соседом. Да, да, построился, в кооперативном доме. Вот и решил по старой памяти заглянуть к вам, потолковать…
- Сергей Геннадьевич, - сказал отец, - вы же прекрасно знаете мое к вам отношение. Если я еще раз повторю все то, что уже говорил однажды, думаю, это не доставит удовольствия ни мне, ни вам…
- Люди меняются, - сказал Осинин. - Время идет, и люди меняются.
Отец промолчал. Он искал глазами официантку.
- А ваш сын, - сказал Осинин, - между прочим, гораздо любезнее своего отца.
И он улыбнулся мне.
- До свидания, - сказал отец.
- До свидания, - сказал Осинин.
Какой-то неудачный получился у нас этот поход в театр! И так отец был не в настроении: чувствовал, что со мной что-то неладно, а тут еще этот Осинин…
Но зато я теперь отвлекся от своих прежних мыслей и стал думать об Осинине. Интересно, за что отец так не любит этого человека?
Когда мы возвращались домой, я спросил:
- Пап, а почему ты не хочешь разговаривать с этим… Осининым?
Отец посмотрел на меня и потом сказал:
- Потому что в свое время он поступил так, как не поступают порядочные люди. Понимаешь, он предал человека, которому был всем обязан…
- Тебя? - быстро спросил я,
- Нет, почему же меня? - усмехнулся отец.
- А кого?
- Это длинная и не очень интересная история, когда-нибудь я тебе расскажу ее…
Мне совсем не хотелось ждать этого «когда-нибудь», мне хотелось все узнать сейчас же, но отец думал о чем-то своем и больше ничего не добавил.
Когда мы подошли к дому, я, конечно, снова вспомнил о ребятах - сидят они у костра, гоняют чаи, поют песни..Ив этот момент я вдруг столкнулся с Аликом. Я даже не поверил сначала своим глазам: Алик не сидел у костра и не гонял чаи, а бежал по двору, наверно, торопился в магазин, пока не закрыли.
- Алик! - крикнул я. - Тебя что, не пустили?
- А-а… - он приостановился на минуту и махнул рукой, - с нашими разве кашу сваришь? У Сереги, видишь ли, тетка приехала в гости, у Лильки зуб заболел. Вот все и рухнуло… Ну, пока! - и он побежал дальше, размахивая авоськой.
А я сразу повеселел.
Выходит, все мои переживания были напрасными. Ну и прекрасно! Я был уверен, что мысли, которые не давали мне покоя в театре и которых я теперь стыдился, завтра же забудутся, и все опять будет по-прежнему.
Но я ошибся. Так уж, видно, была устроена моя голова, что чем больше я старался не думать о чем-нибудь, тем больше думал…