Была служебная дверь и лифт. Был коридор и, наконец, дверь и кабинет, куда Влада аккуратно втолкнули.
Хозяин кабинета сосредоточенно работал за компьютером. Он был очень светловолос, его интересное, удлиненное лицо не портила даже заурядная щеточка белесых усов. Над его креслом висел дежурный портрет Дзержинского.
— Садитесь, — сказал светлоусый, уставившись в монитор.
Влад опустился на стул, не придвинутый к столу, но и не выставленный посреди ковра — а так, символически отодвинутый от стола. За окном весело прозвонил трамвай. Шумел весенний проспект. Светлоусый встал, раздраженно захлопнул форточку и снова вернулся к работе. В кабинете повисла ватная тишина.
Влад едва сдерживался, чтобы не заёрзать на стуле. Сейчас он больше всего боялся повести себя недостойно. Он не раз видел в кино ситуацию, в которой оказался сам. И отрицательные персонажи всегда ёрзали на стуле. А положительный герой презрительно щурил глаза, готовил смачный плевок, дерзил или оскорбительно хохотал — короче, не терял лица, присутствия духа и чувства юмора.
Пауза лишала Влада последнего мужества. Чтобы стать хозяином ситуации, надо заговорить первым, решил он и громко спросил:
— Надеюсь, мне полагается адвокат? Без него я не скажу ни слова.
Получилось слишком громко и немного сипло. Хорошо еще, что не пустил петуха. Но светлоусый словно не расслышал. Его длинные пальцы бегали по клавиатуре, как по роялю.
Влад не выдержал и завертелся. На противоположной стене он увидел портрет товарища Тропининой. Генсек изображалась в полный рост, в длинном белом пальто на фоне первомайской Красной площади. Мягкую женственность всесоюзной бабушки подчеркивал пояс, завязанный почти под грудью. Прикрыв глаза козырьком ладони, Тропинина следила за трогательной гирляндой шаров, улетающей в розоватое небо.
— Вы знакомы с Елизаветой Лапиной? — неожиданно, как выстрел в спину, раздался вопрос.
Вздрогнув от неожиданности, Влад повернулся и нервно переспросил:
— Что?
— С Лапиной Елизаветой знакомы? — устало повторил светлоусый. — Не спешите отрицать. Я могу напомнить обстоятельства, при которых вы виделись с этой барышней.
Блефует? Навряд ли. Да он и не спрашивает, он прекрасно знает, что я знаю Лизу, — пронеслось у Влада в голове. Он уже собирался сказать "да", но дознаватель задал новый вопрос:
— Вы продолжаете отношения?
— Нет, — быстро ответил Влад, и это была чистая правда. Светлоусый саркастически поднял брови.
— А подумать?
— Послушайте, я видел эту барышню, как вы изволили выразиться, ровно два раза, — строгим голосом произнес Влад. — И я, кажется, ясно выразился насчет адвоката.
— Не стройте из себя бывалого, Владлен Никитич, — поморщился светлоусый. — Вы ни чёрта не смыслите в юриспруденции. На что вам адвокат? Я не следователь, вы не подследственный, протокола допроса я не веду, — он демонстративно поднял руки над столом. — Мне просто любопытно: трагический несчастный случай, рушатся стены, бой в Крыму, все в дыму… Две женщины, которых вы спасаете из пепла… Одна — невзрачная учителка, зато другая — черноволосая, длинноногая красотка. И вы хотите сказать…
— В тот день я видел Лизу в последний раз, — отрезал Влад. Правду говорить легко и приятно.
— Тогда вы дурак, Владлен Никитич, — заявил не-следователь. — Или… — светлая щеточка усов растопорщилась в недоверчивой улыбке. — Вам по вкусу пришлась та, другая?
Влад не расслышал последних слов. До него вдруг дошло, что уже несколько минут они говорят не о злосчастном "сигнале", не об увольнении из института, не о крамольной осведомленности в чернобыльских делах, а о происшествии, имевшем место совсем в другой Реальности!
— Так вы… тоже?! — изумленно выдохнул Влад. Он испытал мимолетный, но острый интерес к человеку, которого так же, как его, кидает из Реальности в Реальность. И испугался, увидев, как презрительно окаменело лицо светлоусого.
— Никаких "тоже" между нами нет, — очень внятно произнес он. — Запомните это и примите как должное свою судьбу. Такие как вы опасны для общества. Но общество стало гуманным, оно не избавляется от вас, как в былые времена. Мы попытаемся вам помочь.
— На хрен мне ваша помощь! — вскричал Влад. Несомненно, это был Влад-1, и двигала им вера в западную демократию. — Постойте-ка… Да вы, наверное, Адольф? Подходящее имечко! И как гуманно, Адольф, вы поступили в кинотеатре "Галакт"!
Светлоусый досадливо дернул головой, как будто ему напомнили о чем-то неприятном.
— Это была экстренная мера, — пробормотал он. — В рамках существующего строя такое неуместно.
Внезапно он ударил рукой по краю стола, и где-то в коридоре взвыла сирена. В кабинет вбежали двое в белых халатах. Мгновенно, как по волшебству, Влад оказался скручен в смирительную рубашку, как в свивальник. Он тщетно бился в этом коконе, прекрасно понимая, как смешны его судорожные телодвижения.
Адольф, однако, смотрел на него не насмешливо, а ласково.
— Сейчас вы, Владлен Никитич, отправитесь в больницу. Это очень хорошая больница, вами займутся прекрасные специалисты. От души желаю вам выздоровления.
Санитары подняли его на ноги. Вывернув шею на девяносто градусов, Влад дрожащим от злобы голосом спросил:
— А что, интересно, будет записано в истории болезни? Какой бред меня преследует? Конечно, раздвоение личности?
— С чего бы? — пожал плечами Адольф. — Интерес к языку нашего потенциального противника — это тоже своего рода патология, и довольно опасная. Ну, с богом, ребята.
И снова был коридор, лифт, и ноги Влада отрывались от пола, а возле служебной двери ждала "скорая помощь", прекрасно оснащенная для таких случаев. Когда Влада запихивали в машину, он отдал последнюю дань правам человека и западной демократии, решив оставить за собой последнее слово.
— А на черной скамье, на скамье подсудимых… — заголосил он, изображая Промокашку. И вдруг замолчал, ошарашенный догадкой: язык потенциального противника? Английский?! Генка?!!
— Ну что заткнулся, Карузо? Давай, шевели булками, — лениво подтолкнул его санитар.
Франция. 1395 год и далее
Стая голубей взлетела над папертью ланского собора, над стрельчатыми окнами и остроконечным шпилем. Знатные прихожане покидали церковь после обедни, и среди них — высокий старик в бархатном синем пелисоне. Осторожно спускаясь по ступеням, одной рукой он опирался на трость, а другой подбирал отороченный черным мехом подол.
— Смотри! Смотри! Безумный д'Арбиньяк! — шептались мальчишки, а самые смелые даже улюлюкали старику вслед. Тот не обращал на них внимания. Неподвижно и надменно было его скуластое лицо с глубокими морщинами вокруг тонкого, крепко сжатого рта. Черные, чуть раскосые глаза смотрели прямо перед собой.
Вот уже не один десяток лет Шарль д'Арбиньяк слыл безумным — и среди соседей, и среди собственных крестьян, и среди жителей Лана — от отцов города до последней побирушки. Мало кто знал, в чем заключалось его безумие. Просто когда-то прошел слух, что у графа де Гран-Монти не все дома.
— Недоумки! Сукины дети! — беззлобно выругался старик, когда улюлюканье раздалось прямо у него за спиной. Маленькие нахалы с громким хохотом разбежались.
Карета ждала д'Арбиньяка на другой стороне площади. Кучер на козлах наспех давился булкой с сыром. Молодой хлыщеватого вида слуга глазел на проходивших горожанок.
— Этот жиденок уже четверть часа здесь ошивается, — с набитым ртом сказал кучер.
Действительно, возле кареты бродил туда-сюда молодой щуплый еврей. Рыжие пейсы свисали из-под шляпы, переходя в тощую бороденку.
— Сейчас разберемся, — лениво протянул слуга. — Эй! Я к тебе обращаюсь! Тебе чего здесь надо?
Еврей повернул к нему овечье лицо и виновато захлопал длинными золотистыми ресницами.
— О, месье! Я не делаю ничего дурного. Вот, возьмите, — он пошарил в кармане и извлек оттуда монетку. — Не прогоняйте меня. Позвольте дождаться вашего господина. Клянусь, он будет к вам не в претензии. Возьмите и вы, месье, — он торопливо протянул вторую монетку кучеру.
Вот почему, когда д'Арбиньяк добрался до кареты, он услышал высокий, ломкий голос:
— Господин!
Старик возмущенно крякнул. Его застали в дурацкой позе. Он только что отдал трость слуге и уже двумя руками подобрал подол до самых колен, открывая ноги — худые, обтянутые старомодными красными шоссами.
— Кто ты? — сухо спросил д'Арбиньяк.
— Иосиф бен Гошеа, — поклонился еврей. — Я слуга господина барона де Лефоля.
Сказано это было с некой многозначительностью. Д'Арбиньяк уставился на Иосифа в упор. Тот ответил упрямым овечьим взглядом. Потом засуетился, полез за пазуху и достал грязный лист бумаги, сложенный вчетверо.
— Вот!
Слуга и кучер с любопытством вытянули шеи. Что же принес этот жидок их безумному хозяину?
Но ничего разглядеть они не успели. Д'Арбиньяк лишь на миг развернул бумагу и тут же снова сложил ее.
— Полезай в карету, — велел он Иосифу.
Позже кучер и слуга долго спорили, что же такое показал графу еврей. Слуга считал, что это был рисунок краба. А кучер божился, что видел ведьмовской знак.
Меж тем карета тряско катилась по булыжной мостовой. Д'Арбиньяк снова развернул бумагу.
— Откуда это у тебя?
— Сам нарисовал, господин. Точнее, срисовал с отцовского пергамента.
— И ты, может быть, знаешь, что это такое? — с усмешкой спросил старик.
— Это Знак Девяти, господин.
Д'Арбиньяк судорожно сглотнул и закашлялся. Несколько раз он шлепнул по бумаге жилистой, унизанной перстнями рукой. Откашлявшись, снова спросил:
— Кто ты?
Теперь смысл его вопроса был другим. Иосиф понял это.
— Мой предок — инок Филонеева монастыря из бухты Золотого Рога, — с библейской торжественностью сказал он.
Старик фыркнул.
— Как так? Ты же еврей!
— Да, господин. Но с ним приключилась такая история… Зимней ночью 1242 года он вместе с семью братьями и Наставником спустился в подземелье обители. А утром… — Иосиф плутовато покосился на старика.