Идет жесткая борьба. В каждом поколении и между поколениями. Те, кто не преуспел, стеснительно прячутся либо злобно ропщут. Новое цунами безжалостно разбивает верования стариков. Старенькая мать прислала мне зачем-то накопленные за жизнь вещи, среди них — кожаную шапку и трогательные рубашки с этикетками: «Сделано в Социалистической Республике Румыния», «Сделано в Чехословацкой Социалистической Республике». Бедная мама, уже и советских Чехословакии и Румынии нет лет под двадцать, и накопленные за трудовую жизнь шкафы и чемоданы из когда-то веселых и нужных вещей превратились в старую рухлядь, место которой на свалке. А старухи и старики все держатся за них, все верят, что скопили ценности. Бедные пенсионеры, бедные квартиры, бедные верования.
У меня хватило философской дистанции, какого-то поистине буддийского склада характера, не известно за что дарованного мне свыше, чтобы еще в двадцать четыре года написать: «Я скапливаю нематериальное». И следовать этому девизу неукоснительно впредь.
Поколения разбивают вдребезги идущие перед ними поколения, безжалостно давя их. Кто может сегодня без хохота читать советских поэтов? Сколько книг в мутных зеленых, серых, синих обложках выбрасывается наследниками в мусор, в месиво из рыбных скелетов, банановых и картофельных шкурок… И слава Богу, что выбрасываются: погибает ненужное и бессильное, в данном случае — ненужные и бессильные книги.
Я жил во Франции, когда компьютерная индустрия делала первые робкие шаги, «это» называлось тогда «минитель». Спустя четверть века сотни миллионов компьютеров — персональных и индустриальных — связали мировую информацию в тугой узел. Когда я был арестован, еще не были распространены мобильные телефоны; когда вышел всего лишь через несколько лет — на улицах Москвы было столь же много граждан, сжимающих мобильники при разговоре на ходу, сколько и граждан, сжимающих бутылки пива. А это был июль, заметьте.
Моя мать пять лет не разговаривает с подругой-старушкой, взявшей у нее «тройничок», то есть переходник, ну вы знаете, такая пластмассовая вещица. Неизвестно — по причине принципиальности или из жадности. Я без сожаления бросал по меньшей мере четыре раза в жизни накопленные вещи и книги, отправляясь жить в иные страны. Иной раз до пяти тысяч книг скапливалось — именно столько я оставил в Париже. Я способен начать новую жизнь в каждый отдельный момент с нуля. На самом деле это удовольствие. Это привилегия — с нуля. Хотя я, конечно, нетипичен, по мне поколение нельзя мерить. Типичный представитель моего поколения — дохлая уже рыба.
Вернемся к женщинам. Я… какое бы слово тут подобрать?.. «спал» — не годится, библейское «познал» — высокопарно; хорошо, пусть будет «имел дело» — нет, вернемся к надежному «спал», подразумевая любовные утехи… я «спал» с женщинами четырех поколений и надеюсь на благосклонность представительниц пятого. Ничего удивительного, мужчина с хорошими генами, физически здоровый, вполне справляется с задачей, в конце концов, мусульманин не просто так имеет право на четырех жен, одна другой младше. Если Господь продлит мои дни настолько, что я смогу когда-нибудь, завершив мои политические труды, уйти от политики, я обязательно напишу на досуге сравнительное исследование женщин всех поколений, с которыми я имел дело.
И все же яростная борьба идет. Подобно огромным ящерам, наносят удары друг другу поколения: хвостами, когтями, вспарывая животы. Испуганно прижались к дальним скалам не участвующие в битве робкие особи. На самом деле это прекрасно, ибо жизнь есть конфликт. Нет конфликта лишь на кладбище. Проблема, как должен жить отдельный индивидуум и весь вид человеческий, до сих пор не решена. Буйное ли беззаконие должно стать правилом или тихая дебильность сытых толп? В настоящее время человечество в основном исповедует последнее. Но моя душа, честно вам скажу, больше склоняется к буйному беззаконию.
Поездка в прошлое
Осень — самое лучшее время года в городе Харькове, в отличие от пыльного лета и слякотных зимы и весны. Широколиственная, пышная, разноцветная листва долго держится и не опадает. А деревья в Харькове растут прямо на улицах, а не в гетто бульваров. Смешно, но в сентябре Харьков оказался похож на Париж. Жители настроили кафе и сидят под тентами, беседуя, невзирая на теплый дождь. Милиции мало, и она не злая.
Я приехал в город моего детства и юности впервые с 1994 года. Был в черном листе украинской службы безпеки, да лист наконец аннулировали. Это, правда, не спасло меня от кратковременного задержания украинскими пограничниками прямо на самом вокзале, но далее полиция не присутствовала. Присутствовали призраки.
Первый и основной призрак — очень-очень старая женщина восьмидесяти шести лет, которую я называю мамой. Я, собственно, и явился к ней на день рождения. От моей молодой мамы, властной женщины, которую в очередях почтительно называли «дама», остались лишь бешеные серые глаза да неукротимый характер. Горбатенькая (травма позвоночника) старушка весит вдвое меньше, чем в 1994 году, и не выходит на улицу. В квартире она передвигается с палкой. Характер не укротился. Мы поругались в первый же вечер и стабильно враждовали все пять дней моего пребывания. Я убедился в том, что правильно поступил, покинув навсегда родимый дом двадцати лет от роду. Это было единственно правильное решение.
В поездке меня опекал полковник Алехин, это он озвучивал вторую чеченскую войну с экранов телевизоров с 1999 года. Впоследствии работал с командующим Северо-Кавказским военным округом генералом Трошевым. Алехин повез меня к Тюренскому пруду. Пруд (я его обессмертил в книге «Подросток Савенко») являл собою картину полнейшего запустения и умирания. Исчезли: вышка для ныряния, дорожка для заплывов. Чугунную решетку, окаймляющую пруд, по-видимому, сдали в металлолом в тяжелые девяностые годы. Гнусные заросли каких-то дохлых камышей оккупировали добрые две трети поверхности пруда. А между тем это уникальный холодный водоем с целебной минеральной водой из неиссякающего источника. На фоне пруда я дал интервью телевидению, рассказал, как полсотни лет назад это место кишело людьми. Здесь прогуливались красотки в очень открытых купальниках, намазанные маслами и кремами, состязались в ловкости и силе местные хулиганы. Вот здесь — показал я телерепортеру — у меня, подростка, отобрал синюю майку Коля Цыган. Правда, на следующий день ему пришлось вернуть мне майку, так как за меня вступился Саня Красный. Этот эпизод у меня описан в «Подростке Савенко»…
— Колю Цыгана лет двадцать назад зарубили топором здесь же, на Тюренке, — откомментировал полковник Алехин, патриот и знаток Тюренки, его дом находился в сотне метров от пруда.
Школа, где я учился, в отличие от пруда, оказалась в превосходном состоянии. Ею руководит сейчас дочь моего соученика Саши Леховича. Надо же! Я походил по коридорам (целые залы, а не коридоры!), вошел в несколько классов. Я сказал детям: «Здравствуйте, дети! Я окончил нашу школу в 1960 году». Дети посмотрели на меня с уважением. Еще бы, до сих пор жив человек! Вечером я заехал на день рождения к соученику Леховичу. Он вышел встречать меня на улицу и оказался лысым крепким дядькой с тем же большим носярой, что и в юности. Для начала он облил меня каким-то количеством дружелюбного мата, озадачившего сопровождающих меня двух нацболов. Мы выпили, посмотрели фотографии пятидесятилетней давности. Оказалось, что из одиннадцати мальчиков нашего класса в живых остались лишь трое, в том числе мы с ним.
Я посетил дом, где я жил, по улице Поперечной. Из окна выглянула молодая женщина и, узнав меня, предложила подписать некое прошение жильцов с требованием отремонтировать дом и благоустроить детскую площадку. Я подписался: «Бывший жилец квартиры № 6». Я постоял некоторое время за домом у окон квартиры семьи Шепельских (кто там живет сейчас, не знаю). Здесь, я верю в это, меня в возрасте одиннадцати лет поразила искра Божья. Или в меня вошла благодать Божья, меня зарядили, видимо, неземной энергией. Из тихого книжного подростка я сделался таким, каким остаюсь и поныне: воинственным, агрессивным и энергичным. Это случилось в сентябре. На том месте растет старая яблоня. Яблоки валяются в траве.
Мы прошли мимо магазина, который обворовал Эди-бэби в «Подростке Савенко», пытаясь достать денег, дабы вывести свою девушку Светку в свет.
На третий вечер меня, впрочем, обдало ледяным ужасом вечности. Мне напомнили о безысходной судьбе человека. Утром ничто не предвещало несчастья. Я отвез очень-очень старую женщину в колумбарий, где на одной из аллей покоится мой отец Вениамин Иванович. Мать долго стояла и гладила пальцами по губам фотографию хмурого старого мужчины и разговаривала с ним.
— Дорогой мой, — обращалась к нему мать, — вот приехал твой сын.
Шумели под ветром туи, солнце разогрело растения колумбария. Мать дала украинских мятых денег женщине, убиравшей дорожку. У матери были слезы на глазах. Я стоял и не плакал. Хотя сам понимал ее чувства. Отец умер глубоким стариком, он испил земную чашу до дна. Не о чем плакать.
Вечером мать не открыла нам дверь. Мы долго звонили и в дверь, и по телефону. Лишь где-то через часа два она добралась до телефонной трубки. Ползком.
— Я упала, лежу, ключ в квартире на третьем этаже.
Раздобыв ключ, мы вошли в квартиру. Мать лежала у дивана. Я поднял ее сам и положил на диван. Мать была очень легкая. Это уже третий случай в этом году, когда она вдруг падает.
В последний день я попытался найти могилу моей первой жены. Моросил мелкий дождь. Меня сопровождали депутат Верховной рады полковник Алехин и ряд колоритных авторитетных личностей. Всего на трех машинах. Директор кладбища дал мне толстую похоронную книгу за 1990 год, и я, скользя пальцем по строчкам, проверил всех мертвых за тот год. Анны среди них не было. Затем мы сидели в кафе и вспоминали войны и тюрьмы. Все будет хорошо.