В Таджикистане, близ города Курган-Тюбе, в 1997 году на дороге в колхоз имени Чапаева наша машина остановилась, чтобы я поприветствовал полковника Махмуда Худойбердыева. Вышел полковник в вылинявшей добела колониальной форме офицера советской армии и в большой советской фуражке с красным околышем. Над нами зияло и дымилось пылающее небо Азии. Полковник был фанатом советской армии, как какой-нибудь офицер-гурка — безоговорочный фанат английской.
Солдаты, повторяю, работают со смертью. У них свои трагичные обряды, свои священные предметы — оружие для лишения жизни и свои жреческие одежды. Сейчас в моде ткань, окрашенная в цвета «зеленки» горных кустарников в Чечне. А на груди вышита группа крови. Ибо терять кровь — их профессия и долг.
Война и кровь не выходят из моды.
Face control солидарности
Первое в моей жизни заведение диско называлось по-французски Le Jardin, то есть «Сад», и помещалось оно на 43-й улице вблизи Таймс-сквер в Нью-Йорке. Дискокультура тогда только зарождалась, это был 1975 год, и Le Jardin стал первым диско не только в моей жизни, но и в жизни Нью-Йорка.
Люди сидели там за столиками и спускались, если хотели, на dancefloor. Была там и артистическая программа, то есть это скорее было еще кабаре, но уже и диско. Там я увидел садомазохистский номер двух гомосексуалистов, одетых в черную кожу, точнее, раздетых, но в черной коже. Один из них, поляк, разговаривал со мной целый вечер. Позднее он послужил мне прототипом для Оскара Худзински, профессионального садиста из романа «Палач», написанного в 1982 году. Но дискоэпоха, конечно, началась не с Le Jardin, а со знаменитой Studio 54, переделанной, как это ясно из названия, из помещения для киносъемок на 54-й улице, между Бродвеем и Восьмой авеню. Знаменитые спускающиеся с потолка, подобные мощным членам, светящиеся колонны придавали помещению атмосферу научно-фантастического фильма. О том, что Studio 54 скоро откроется, заранее объявили журнал Энди Уорхола «Интервью» и все модные нью-йоркские издания. Studio 54 открылась, наконец, в 1976 году и оправдала все ожидания. Ибо стала штабом и местом сбора артистической и гламурной толпы, предметом вожделения равно миллиардеров, хулиганов из Гарлема, кинозвезд и драгдилеров.
Один из совладельцев Studio 54, бруклинский еврейский мальчик Стив Рубелл, оказалось, имел русские корни: его предки были евреи из России. Немногочисленная тогда русская колония в Нью-Йорке сумела быстро уяснить приязнь Стива к своим корням и пользовалась этой приязнью. Нас, русских, Стив запускал внутрь безотказно. Одной из первых дорогу в Studio 54 нашла моя модная экс (я только что с ней расстался) жена Елена, которая притащила туда и всех остальных. Фотографов Сашу Бородулина и Лёню Лубеницкого, нищего плейбоя Андрея Мейлунаса и еще десятки незапомнившихся мне русских молодых негодяев.
Все мы появлялись там ближе к ночи. Картина выглядела следующим образом. Ночь. Яркая толпа на довольно запущенной прибродвейской темной улочке. Подъезжают дорогие лимузины, выгружая миллиардеров или драгдилеров с подружками и друзьями. У подъезда, даже если моросит дождь, стоит сам Стив Рубелл в красной пластиковой ширпотребной куртке и в кроссовках чуть ли не на босу ногу и осуществляет face control. Делать эту грязную и зябкую работу у него нет никакой необходимости, он стал богат, и штат охраны Studio 54 велик. Но неуклонно, каждую ночь, Стив топчется у входа в свое заведение из страстного желания удовлетворить свой комплекс величия, дабы загасить опять же свой комплекс неполноценности. Дело в том, что Стив — плебей, перекати-поле, сын эмигрантов-евреев, вознесенный гламурной волной на вершину ночной жизни. Он повелитель входа в созданный им (и его компаньоном, имени которого я уже не помню) Гламурный Рай. Все стремятся сюда: приезжие контессы из Франции и Англии, бедные и красивые потаскушки (может быть, встретится принц?), негры из Гарлема (вдруг на их тугие мышцы прыгнет контесса?). Что до драгдилеров, то они тщеславны и любят дружить с богатыми и красивыми. А вот Стив может всех их не пустить в Рай. Он стоит силуэтом на фоне сияния, льющегося с Бродвея, за спиной его стелется сизо-розовый дым бродвейских огней, его окутывает мусорный запах ресторанных отходов, вываленных в мусорные баки.
Три здоровенных блондина WASP'a (White, Anglo-Saxon, Protestant, то есть белый, англосаксонец, протестант) приближаются с дылдообразными красавицами-подружками. Стив загораживает им путь:
— Вам у меня делать нечего. Здесь вам будет опасно. Я не могу гарантировать вам безопасность, — беззастенчиво лжет он, нагло улыбаясь и даже не потрудившись скрыть ложь. — Наконец, я вас просто не хочу видеть в моем заведении. Терпеть не могу WASPs.
Я слышу его речь и наблюдаю эту сцену. Мы приблизились — группа русских: бывшая жена Елена, балетный критик Генка Шмаков, прилетевший из Парижа художник Шемякин и даже мой тогдашний приятель — безработный Ян Евзлин. Вот мы уже стоим у металлических заграждений при входе в Studio 54. Щель входа прикрывает своей курткой Стив Рубелл.
Он видит нас:
— Хай, Элена!
— Со мной друзья, — говорит Елена. — Вот artist-painter мистер Шемякин, он из Парижа…
Далее перечислять нас всех Елена уже не успевает — Стив освобождает вход и, улыбаясь, говорит:
— Привет, boys and girls, проходите, я люблю русских. Желаю вам всем веселого времени в моем заведении!
Мы проходим.
Я думаю, он чувствовал с нами солидарность изгоев. И что его солидарность была сродни солидарности оппозиционных партий, сплотившихся против правительства и власти. Его face control заключался в отборе своих, но для него своими были изгои, эмигранты, черные хулиганы, а среди миллиардеров он отдавал предпочтение азиатам, евреям и иностранцам. «WASP» для него было ругательством. А между тем именно белые люди англосаксонского происхождения, протестанты по вере, и создали Соединенные Штаты Америки и долгое время, вплоть до двадцатых годов XX века, были полными хозяевами страны. Даже близкие итальянцы и ирландцы считались, в сравнении с WASPs, — эмигрантами, людьми второго сорта.
И вот в 1976 году еврейский мальчик Стив Рубелл не пускал людей первого сорта в свой модный вертеп. У него был свой образ мира — зеркально перевернутый. А в Studio 54 пахло марихуаной и духами, потому что кокаин, как известно, не пахнет. Там, шерочка с машерочкой, плясали негры в трусах и простонародные девки в лифчиках. Там спускались с потолка светящиеся фаллосы и орала музыка из модного кинофильма Saturday Night Fewer, где главную роль играл юный тоненький итальянец Джон Траволта. Он носил белый костюм и черную рубашку. Точно такие же костюм и рубашка были на мне в те ночи. Я купил их на деньги, заработанные тяжелым трудом грузчика. И вот мы лихо отплясывали там со случайными партнерами, я — грузчик и безработный Ян Евзлин. А Стив Рубелл охранял нас у входа, в кроссовках и засаленной красной куртке из пластика. Тогда мир еще не знал о СПИДе, а потому, помимо солидарности изгоев и эмигрантов, в Studio 54 можно было найти обильный бесплатный секс всех видов.
«Шанель № 5»
Недавно умер мой строгий отец — самурай-офицер. От старости. Отец (исключая последние дряхлые годы) всю жизнь брился опасной сияющей бритвой, наводил ее на камне, называемом «оселок», а доводил до нежности на брючном ремне. Смыв пену и закончив церемонию горячим полотенцем, он протирал щеки и шею зеленым одеколоном «Шипр», выливая его содержимое вначале на ладонь. Флакон «Шипра» у меня только что закончился, однако на полке стоит одеколон «Тройной», я свято соблюдаю традиции отцов и дедов. «Тройной» также зеленый, но липче «Шипра». «Шипр», кстати сказать, имеет большие достоинства, он и по всем международным стандартам оригинальный одеколон. У него оригинальный сухой запах, как у горного вина, полученного из сухой виноградной лозы, растущей на скудной почве. Прежний «Шипр» в эпоху мужественности моего отца имел зеленоватую этикетку с изображением нескольких кипарисов. Поскольку изначально «Шипр» — это был Кипр, остров Кипр, только это французское произношение Кипра — «Шипр». Сейчас кипарисы с этикетки исчезли, но этикетка по-прежнему зеленоватая. Одеколон «Шипр» мы рекламировали в газете «Лимонка» еще в 1994 году вот таким образом: «Поддержи русского производителя. Протирай физиономию после бритья одеколоном «Шипр». Как твой дед-солдат в развалинах Берлина»!
Отец дарил матери и на дни рождения, и на Восьмое марта духи «Красная Москва». Стоили они пять рублей, и дороже их не было в советской продаже. На флаконе было вытеснено в стекле одно из высотных зданий Москвы. Вот какое именно, мне трудно сказать, то ли Университет, то ли гостиница «Москва», то ли МИД. А вероятнее всего, вытеснено было некое символическое высотное здание, обобщение всех семи.
Были еще духи «Кармен», где полуарабская девушка (вторая половина — среднеазиатская) извивалась в кругу музыкантов с бубнами и гитарами и арбузами. Вот запаха их не помню. Еще были авиационные духи «В полет». Сразу вспоминался Чкалов и всякие Гризодубовы и другие махровые советские летчики и летчицы. Помню также простенький флакончик с рисованной веточкой ландыша на этикетке и соответствующим названием «Ландыш Серебристый». Много лет спустя после моего детства, в 1978 году, как-то в американской деревне, затерянной глубоко на севере штата Нью-Йорк, я копался в вещах на покинутой ферме. Открыл истертый флакон, этикетка была в таком состоянии, что неопределима, и из флакона пахнуло знакомым слабым запахом моей когда-то большой любви. Моя любовь Елена в свежей юности двадцати одного года душилась духами «Кристиан Диор», до боли напоминающими советские духи «Ландыш Серебристый». Так что на меня навалились тогда сразу две тяжкие ностальгии. Неизвестно кто у кого украл запах ландыша, «Кристиан Диор» у «Ландыша Серебристого» или наоборот? Вероятнее всего, французы у нас. В советское время мы воровали хуже. Единственная проблема с русскими одеколонами и духами — они нестойкие. Кажется, их делают на китовой амбре… Так мне говорили.