Впрочем, самому Василию Васильичу было уже не до этой истории. Его бригада оставалась на прежней работе. Подучились теперь ребята, без него на участке справятся, а он… Ему поручили другое важное задание. Пулемету нужно было дать, как объяснял он сам, хорошую прицельность. Стрелять пулемет стреляет. Этого уже добились. Но важно было еще, чтобы попадали из него точно в цель. Василию Васильичу поручили выверку прицельной линии. Это была кропотливая и ответственная работа. Теперь за Василием Васильичем оставалось, что называется, решающее слово. Ведь его операция последняя. После нее нужно было сделать только отстрел по мишени.
Когда первый пулемет повезли показать в Штаб обороны города, с завода не уходил никто. Все волновались. Каким-то он окажется, их первенец? Первенец оказался удачным и обратно на завод вернулся из Смольного полноправным гражданином. Не только с именем, но и с фамилией. До сих пор его называли в цехах просто «максимом». Теперь он стал «максимом-ленинградским».
…В машине холодно. Дует резкий ветер. Василий Васильич зябко кутается в теплый ватник и с опаской поглядывает туда, где стоит «максим-ленинградский». Снять бы ватник и закутать в него «максимку». Но мальчишеская боязнь показать свои чувства удерживает его.
«Максим-ленинградский»! Сколько раз, бывало, сутками не уходил он из цеха, чтобы побольше появилось на свет заводских «максимов». Мастер не однажды уговаривал его пойти отдохнуть: «Нельзя ведь так, без передышки». Но Василий Васильич упрямо мотал головой: «Мне нельзя. А им можно?..»
Тогда мастер молча отходил в сторону. Он понимал: «им» — означало тем, кто сражался на фронте.
И вот теперь делегация с завода едет «к ним», на фронт, на передовую. Едет не с пустыми руками. В подарок своим подшефным делегаты везут два станковых пулемета.
Воинская часть, в которую они везли своих «максимов» занимала позиции у Пулковских высот. Но, уже не доезжая «Электросилы», у делегатов стали проверять документы. За виадуком «тыл» кончался. Начиналась линия фронта. Теперь Петроградская сторона и впрямь показалась Василию Васильичу глубоким тылом. Ну, а то что и на Петроградской падали бомбы и рвались снаряды, так ведь на то и война.
Делегатов встречали на второй линии обороны. Здесь им пришлось задержаться до темноты. Позже, когда стемнело, они не на машине, — на телеге стали пробираться к переднему краю.
Увидев запряженную в телегу лошадь, Василий Васильич замер от волнения. Подумать только, как давно это было, когда он в последний раз ездил на лошади. Правда, та лошадь, дома, в деревне, была совсем не такой, какую увидел он здесь, но все-таки это была настоящая лошадь.
— Блокадница! — с грустью сказал о ней кто-то.
— Живая лошадь! — с восторгом произнес другой.
И хотя лошадь была невероятно худа и стара, все поняли, какой смысл был вложен в два этих слова — живая лошадь! Лошадь, которую не съели той самой, голодной зимой. Это было удивление перед чудом.
Отвлекло от лошади неприятное событие. В дороге обнаружили, что в штабе подшефной части забыли вписать в пропуск Костю Никитина. Телегу остановили. Как быть? Всем вернуться обратно? Но на передовой их уже ждут. Отправить обратно одного только Костю?..
Забыв о достоинстве делегата, Костя ревел белугой. Еще бы! Добраться до самого фронта — и не побывать на передовой… Время от времени он утирал слезы и говорил упрямо:
— Высадите — все равно побегу за вами.
Руководитель делегации Макаров, партийный секретарь завода, отлично понимал, что слова эти были не пустой угрозой. Кто-кто, а уж он-то успел узнать, на что способны его мальчишки. Да и как его отпустишь, одного, в двух шагах от передовой…
Выход предложил Василий Васильич:
— Не диверсанта везем. Своего. Зароем в сено поглубже. Проскочит.
Макаров поморщился, но согласился.
Зарыли Костю в сено, поехали дальше. И просчитались. Ближайший часовой штыком нащупал в сене что-то мягкое. Мягким оказался, правда, не сам Костя, а ватные штаны, в которые он облачился. Но вылезать из-под сена пришлось.
Часовой был поначалу строг и неприступен. Потом, узнав, что «нарушитель» везет на передовую два «максима», помягчел. Связался с начальством. Пропустил делегацию. Только сказал на прощанье сурово:
— Прятаться вот не к чему было. Если совесть чиста, зачем человеку таиться?
Макаров поддержал часового:
— Насчет пряток сглупили, конечно. — Потом добавил: — Так ведь верно говорят: с кем поведешься, от того наберешься. Ребятишки еще, ну и поиграли…
Пока ехали до переднего края, совсем стемнело. В воздух то и дело взлетали ракеты. Слышались орудийные выстрелы. Но все это было слишком хорошо знакомо делегатам и не пугало их. А потом… Потом началось самое главное — гостям предложили пострелять из пулемета. Из пулемета! На фронте! Мечта сбывалась.
Первым Макаров подтолкнул к пулемету Василия Васильича. Командир пулеметного взвода поглядел на него. Усмехнулся. Вставил ленту. Показал мишень. Отошел в сторону.
Василий Васильич расстроился поначалу. Стрелять по мишени интереса мало. Чем тратить патроны впустую, лучше же по врагу. Потом понял. Это хозяева их охраняют, гостей. Боятся вызвать на них ответный огонь. Но стрелять по мишени не стал. Зорким глазом углядел рядом с мишенью пустую бочку. Решил: если не в фашиста, тогда хоть по бочке. Засвистят, забарабанят по ней пули — все-таки веселее будет. Прицелился. Выпустил всю очередь одним махом.
Командир, услышав очередь, подскочил на месте:
— Погоди, погоди! Откуда столько патронов?
Василий Васильич усмехнулся лукаво:
— Что значит, откуда? Из ленты вестимо. Сто патронов, сто выстрелов.
— Не могло быть ста, — сказал командир. — Одиннадцатую пулю в ленте я вынул. Думал, выстрелишь десять раз, стрельба оборвется. А ты…
Василий Васильич усмехнулся снова:
— Вы вынули, я вложил.
Командир не поверил:
— Потихоньку я вынул. Ты и не видел даже. Не мог видеть.
Теперь рассмеялся Макаров:
— Кого провести хотели. Ночью его разбудите — он в пулемете разберется и сонный…
Потом Василий Васильич ходил по землянкам. Бойцы встречали его ласково. Какой мальчонка на фронт приехал! Для одних он был младшим братишкой. Для других — сынком. А он ходил серьезный, озабоченный, подтянутый. Инструктировал пулеметчиков:
— Нет, вообще-то наш «максим» безотказный. Хорошо работает. Но, сами знаете, в каждом деле случается всякое. Так вы не теряйтесь. Если заест в бою… — И он показывал, что нужно делать, чтобы пулемет снова стал работать как надо.
Бойцы слушали. Удивлялись:
— Вот так мальчонка. Маленький, а башковитый. Одно слово, военная гвардия…
…Сколько уже прошло с той поры, когда был «максим-ленинградский» для Василия Васильича роднее родного сына. Теперь две дочки подросли у него — Елена и Антонина.
Знают ли они, что «паренек с плаката», которым так гордились в войну ленинградцы, — их отец?
Знают. Конечно, знают. Хотя Василий Васильич не из тех, кто сам, по доброй воле, станет кому-либо рассказывать о себе. И потом… он всегда искренне считал и считает, что тот плакат, который нарисовал в войну художник Пахомов, — просто символ. Символ всех тех мальчишек и девчонок, что трудились тогда в Ленинграде. Трудились не жалея сил, потому что знали: «Если врага убил твой брат, это он, а не ты солдат». А быть солдатом хотел тогда каждый!..
— ★ —
…Учащиеся 94-й школы принимают деятельное участие в подготовке школы к ремонту. Для работы нужен строительный материал, и вот пионеры и школьники всех классов начали заготовку кирпича…
Виктор Нечуятов, Корнил Лукин, Вася Федоров разбирают разрушенные стены домов и отбирают хороший целый кирпич.
…Много инструмента понадобится для восстановления Ленинграда. Строителям нужны будут пилы, топоры. Пионеры и школьники 44-й школы решили начать сбор инструмента.
У себя на квартире, у соседей ученицы 3-го класса Люда Зуевская, Валя Бочарова, Эла Гинкевич разыскали строительные инструменты. Комсомольцы своими силами отремонтируют его, и молодые восстановители будут иметь тот инструмент, который необходим для работы.
…Восстановленный Ленинград должен быть еще лучше, еще краше, чем до войны.
В городе нужно снова разбить цветники, озеленить улицы, восстановить разрушенные скверы и парки. Школьники Ленинграда взялись за работу. Во многих районах уже начались воскресники по разбивке газонов. На днях большой воскресник состоялся в Володарском районе. Здесь, на Шлиссельбургском проспекте, сильно пострадавшем от вражеских обстрелов, идет деятельная подготовка к озеленению.
(«Смена» № 94, 13 мая 1944 г.)
Н. ТрунинаМои мальчишки и девчонки(Рассказы учительницы)
Дом № 62 на набережной Фонтанки. Большое здание с нарядным фасадом, перед которым разбиты клумбы с яркими цветами. Это школа № 206 Куйбышевского района.
В 1942 году в ней размещался детский приемник-распределитель Куйбышевского района, начальником которого тогда была я. О своих мальчишках и девчонках и рассказываю я в этой книге.
Женя Козлов
Он пришел к нам в полной форме красноармейца. В больших сапогах, которыми демонстративно стучал на весь приемник. Своему детскому лицу он старался придать солидность и деловитость.
Еще бы, целый год мальчишка провел на фронте, вел жизнь рядового бойца и даже стрелял из пулемета.
Женю привел командир части, человек с очень добрым лицом. Он сообщил, что им предстоят крупные боевые действия и Жене лучше остаться пока здесь.
Оставив ему весь паек бойца, командир тепло попрощался с мальчиком, с нами и уехал.
«Боец» хотел было поплакать, но, вероятно, это не полагалось по уставу. И он сдержался.
Теперь военные разговоры в палате мальчиков не прекращались.
Иногда наш «боец» увлекался, и реальное переплеталось с фантазией.
Разумеется, это не мешало слушателям сидеть с открытыми глазами и ртами.
И вот вечер художественной самодеятельности. Выступление Жени Козлова.
Он долго готовился к выступлению и, когда объявили его номер, стуча сапогами, своей особенной деловой походкой вышел на середину зала.
— Ребята, я вам сейчас расскажу, как наша часть с фашистами воевала.
Наступило долгое молчание…
Кругом — пугающая тишина, глаза всех устремлены на Женю. Он стоял красный, сконфуженный, наконец, не выдержав, разревелся и со словами: «А все-таки мы их побьем» — под аплодисменты и веселый смех ребят пошел на место.
Осадки
В дошкольной группе детского дома идет занятие по теме «Зима». Воспитательница задает вопрос:
— Что зимой падает с неба?
Она уверена, что ребята ответят: «Снег». И уже приготовила следующий вопрос: «Какой бывает снег?»
Но совершенно неожиданно слышит:
— Бомбы.
Воспитательница в растерянности. Пытается исправить положение.
— Правильно, — говорит она. — А что еще?
— Снаряды, — без запинки отвечает другой.
— Хорошо, — еще более теряется воспитательница. — Еще что?
— Осколки! — хором кричат остальные.
Воспитательница слышит все, что угодно, только не «снег». Малыши говорят о кирпичах, кусках штукатурки, досках, падающих из верхних этажей разрушенных домов. И о других «осадках» города-фронта.
И никто не вспоминает о снеге.
Толя Денисенко
Вечером 31 декабря 1941. года, ложась спать, ребята тихонько переговаривались между собой.
— А помнишь, в прошлом году какие подарки давали? — спросил Володя Селиванов своего соседа Петю Грекова. — И конфеты, и печенье, и орехи.
— И еще яблоко, — добавил Петя.
— И не всё, и не всё. — Толя Денисенко, который обычно заикался, тут от волнения даже заикаться перестал. Только перед каждым словом говорил свое обычное «дык, дык». Его, конечно, так и прозвали: Дыкдык. Он не обижался.
— Что ты там, Дыкдык, еще вспомнил? Ну, что нам еще давали? — И Володя повернулся к Толе.
— А как же? Дык-дык эти, как их, дык-дык мандарины.
— Дыкдыкмандарины, — засмеялся Володя.
— Ладно, ребята, хватит. И так слюнки текут, — примирительно сказал Петя.
Утром по детскому дому разнесся слух, что подарки все-таки будут. И елка будет. Ну, не сама елка, а праздник. Ребята с нетерпением ждали вечера.
Вечером собрались в самую большую комнату — четвертой группы на втором этаже.
Библиотекарша села за пианино.
Сначала спели «В лесу родилась елочка…», потом «Шел отряд по берегу…», потом «Вставай, страна огромная…».
Ребята все время поглядывали на дверь.
А вдруг?..
И вдруг дверь распахнулась, вошел Дед-Мороз. За спиной у него, как и полагается, был мешок.
— Ура-а! — закричал Дыкдык.
И все закричали:
— Ура-а!
А Дед-Мороз медленно прошествовал на середину комнаты и сбросил мешок на стул.
— Здравствуйте, дорогие ребята! — сказал Дед-Мороз голосом директора Ивана Семеновича.
— Здравствуйте, здравствуйте! — закричали все.
— С Новым годом, юные ленинградцы! Я к вам прямо с Большой земли. Никакие фашисты, никакая блокада не помешают нам встретить Новый год. Ходили тут у вас всякие разговоры, что и елки не будет и подарков. Ходили ведь, а?
— А елки и так нет! — выкрикнула девчонка из младшей группы.
— Нет, говоришь? А это что?
Дед-Мороз развязал мешок, достал из него большую еловую ветку:
— Вот вам и елка.
— А еще что в мешке? — закричали со всех сторон.
— Подарки.
— А какие?
— Давайте мы с вами договоримся так. Кто отгадает, что в мешке, первый получает подарок. Идет?
— Идет, идет! — загалдели ребята.
Кто-то крикнул:
— Конфеты!
— Мимо, — улыбнулся Дед-Мороз.
— Печенье!
— Мимо.
— Шоколад!
— Мимо.
Ребята замолчали.
— Яблоки… — неуверенно проговорил Володя Селиванов.
— Мимо, — все так же улыбаясь, ответил Дед-Мороз.
И вдруг Толю Денисеко осенило:
— Дык-дык мандарины!
— Молодец, Толя! — крикнул Дед-Мороз. — Иди выбирай!
Счастливый Дыкдык подбежал к мешку, глубоко засунул туда руку, наощупь выбрал мандарин и отошел в сторону.
А ребята уже встали в веселую очередь.
Мешок быстро опустел.
Вдруг Толя подбежал снова:
— Иван Семенович, поменяйте, у меня испорчен.
Толя протянул директору ладонь, на которой лежал очищенный и разделенный надвое мандарин. В левой его половинке что-то чернело.
Иван Семенович взял Толин мандарин и осторожно вытащил из него кусочек металла. Лицо его нахмурилось.
Мальчишки уже поняли: Иван Семенович вынул осколок.
— А откуда эти мандарины? — спросил Толя.
— Мандарины-то из Грузии, это наши, советские мандарины…
— А пуля?
— А пуля фашистская. Мне сегодня в гороно рассказывали, как эти мандарины везли. Два немецких бомбардировщика за одной полуторкой сорок минут гонялись. Бомбы в нее бросали, из пулеметов обстреливали. Когда машина добралась, в одной только кабине сорок девять пробоин было. В кузове задний борт в щепки разнесло.
— А шофер?
— Даже не ранило. Он и сам удивляется, что целым выбрался. Ну, так как, товарищ Толя Денисенко, поменять тебе мандарин или этот возьмешь? — неожиданно закончил Иван Семенович.
— Этот возьму. На память.
Толя бережно положил осколок в нагрудный карманчик своей курточки и аккуратно застегнул его.
Вася Николаев и Женя Иванов
Почему-то все любили горбушки. То ли потому, что горбушку из-за корочки долго ешь, то ли потому, что корочки бывают поджаристые, вкуснее мякоти, — в общем, каждый мечтал хоть раз в день получить горбушку.
Конечно, ни о какой очередности речи быть не могло. Повезет так повезет, нет так нет.
Все любили выносить горбушки из столовой. Ведь так приятно вечером в кровати медленно жевать вкусно пахнущую горбушку, именно вечером, когда так хочется есть, а надо еще ждать, пока заснешь, а во сне тоже хочется есть, а потом еще ждать утром до завтрака.
Некоторые ребята терпели даже и до утра, съедали эту припрятанную горбушку сразу после подъема.
Женя с Васей сначала никак не могли дотерпеть до утра, потом как-то у них получилось, потом еще и еще. За столом они сидели рядом, спали рядом. Незаметно стали приятелями.
Однажды вечером им повезло: каждому досталось по горбушке.
Дотерпели до утра.
А утром Вася и говорит. Потихоньку, чтобы никто не услышал: — Давай, Женька, не будем есть горбушки. Давай будем копить. — Давай, — отвечает Женька. — Накопим пять горбушек, а потом сразу съедим. Вот здорово будет! Наедимся!
— Нет, — говорит Вася, — не съедим.
— А зачем же тогда копить? — удивился Женька.
— Дурак, не понимаешь, что ли? Накопим горбушек и на фронт убежим. Чего мы здесь не видели? Научимся стрелять, будем фрицев убивать.
— Понял, — отвечает Женька. — А если попадемся? Где мы столько горбушек спрячем?
— В матрасе. Никто не найдет. Да ты, может, испугался?
— Я испугался? Думаешь, я такой? Ничего я не испугался. А как мы фронт найдем?
— Очень просто, — отвечает Вася. — Надо идти по Международному проспекту. Все прямо и прямо. Потом будет шоссе. Идти по шоссе. И как раз придем на Пулковские высоты. А там уже фронт.
— А долго туда идти? — Это опять Женька спрашивает.
— За день дойдем.
— Десяти горбушек хватит? На двоих?
— Хватит. И конфеты еще можно копить.
И приятели стали копить горбушки.
Несколько дней им не везло, потом в один день попалось сразу три — две Васе и одна Женьке, потом, дня через два, еще по одной.
Конфеты давали не каждый день, но в общем часто. Одним словом, недели через две удалось накопить одиннадцать горбушек и двенадцать конфет.
И вот, спрятавшись в спальне после обеда, заговорщики снова проверили свои запасы.
— Ну? — сказал Женька.
— Ну, — сказал Вася.
— Пора? — сказал Женька.
— Пора, — сказал Вася.
И они решили бежать на фронт сегодня же вечером.
С трудом дождались вечерней прогулки. Перед тем как выйти на улицу, распихали запасы по карманам.
— Надо отколоться во время прогулки. Понял?
— Понял, — шепнул Женька в ответ.
Так и сделали. Пока группа выходила на улицу, притаились в подъезде. Потом Вася выглянул. Последние ребята из группы заворачивали за угол.
— Пошли! — махнул рукой Вася.
Ребята выскочили из подъезда и побежали в противоположную сторону.
Выбрались на Международный, когда уже совсем стемнело.
Вот уже остался позади разрушенный кинотеатр «Олимпия».
Вот перешли Обводный канал.
По обеим сторонам набережной угрюмо торчали противотанковые надолбы.
— Васька, я есть хочу! — вдруг захныкал Женька.
— Может быть, в теплую кроватку захотелось? Терпи.
— Можно, я одну горбушечку съем? Одну только, а, Вась?
— Ешь, только не скули.
Женька, потихоньку жуя горбушку, немножко успокоился.
— Вы куда же это, шкеты, идете на ночь глядя?
Ребята подняли глаза. Перед ними стоял милиционер.
— А мы домой, — не растерялся Вася. — Мы у Благодатного живем.
— А не врете? А то, может, на фронт собрались? Так там и без вас жарко.
— Нет, дяденька, мы не на фронт, — сказал Женька. — Мы правда домой.
— А где вы были?
— А мы к маме ходили, она у нас на казарменном, — вдохновенно продолжал Вася Женькино вранье.
— А с кем же вы живете?
— С бабушкой.
— Ну смотрите, шкеты. Без глупостей.
И милиционер пошел дальше.
— Первый пост проскочили, — еле выдохнул Вася.
— А много их, постов этих? — спросил Женька.
— Я почем знаю. Чем ближе к фронту, тем, наверно, больше. Ничего, проскочим. Ты только не трусь, Женька.
— Я не буду трусить, Вася, не буду. Только знаешь, я замерз совсем. Давай сегодня не до самого конца доходить. Давай еще немножечко пройдем и будем лестницу искать, а, Вася?
— Ну ладно, пошли искать какой-нибудь дом.
Дом искали недолго. Было уже совсем темно.
Толкнулись в какую-то дверь, поднялись на четвертый этаж.
Внизу послышались шаги. Кто-то поднимался вверх. Вот он прошел второй этаж, третий.
Вася потянул Женьку за рукав.
А тот, нижний, прошел четвертый этаж и все продолжал подниматься.
Вдруг он остановился.
Чиркнул спичкой.
Ребята замерли…
Через несколько часов Вася с Женькой, накормленные и отогревшиеся, уже спали в своих кроватях.
Маечка Евтихеева
У нее глаза взрослого… Трое суток девочка просидела запертая в комнате с умершей матерью, у которой под подушкой был ключ от двери. Маечка боялась его взять.
— Собирайся, девочка, пойдем, — сказали ей люди, взломавшие дверь.
— Куда?
— В другой дом, там тебе будет хорошо.
— А сюда я вернусь?
— Вернешься, но не скоро. Возьми, что тебе нужно.
Маечка достала из шкафа простыню и стала в нее складывать вещи. Платьице, летняя шляпка, кукла, несколько книжек.
Сложив и увязав узел, девочка села на стул и задумалась.
Потом подняла узел, подержала его некоторое время, положила на место и стала развязывать. Развязала. Вынула из него все. Потом подошла к книжному шкафу, достала четыре пухлые папки.
— А это что? — спросили у Маечки.
— Папина диссертация. Он просил ее сохранить. Он писал ее три года, нельзя, чтобы она пропала. Мама все книжки сожгла, а диссертацию все время откладывала. Вы не думайте, я донесу, я возьму санки и на санках довезу.
— Хорошо, девочка, возьми санки.
Когда выходили из квартиры, один из взрослых хотел помочь Маечке и взял узел с диссертацией.
— Не надо, я сама, — сказала девочка. С большим трудом она спустилась с третьего этажа.
Внизу, во дворе, Маечка положила узел на санки. Но санки она смогла дотащить только до улицы.
Не смогла Маечка и сама идти. Ее посадили на санки, узел положили на колени. Всю дорогу до приемника она крепко обнимала его. Там было самое важное, самое дорогое, что у нее оставалось. На это у нее еще хватало силы.
Из жизни малышей
Была у нас в приемнике своя концертная бригада. Ездили ребята в госпитали, на заводы, в воинские части.
Везде их хорошо принимали, везде им с восторгом аплодировали.
И, конечно, везде кормили.
Две дошкольницы, Муся и Люся (фамилии их уже не помню) — непременные участницы всех концертов.
Малыши прелестно танцевали.
И вот как-то перед очередным концертом провожаю бригаду и шучу:
— Снять их с питания, все равно в госпитале накормят.
Малыши восприняли всерьез. Когда вернулись из госпиталя, пришли ко мне в кабинет. Вошли, стоят у двери, мнутся.
— Что вы, девочки?
— А если не будет в другой день выступления, кто же нас тогда будет кормить?
Установили хороший обычай: отмечать день рождения ребят. Новорожденный накануне заказывал себе на завтра меню, а группа готовила ему какой-нибудь вкусный подарок.
Обхожу вечером спальни. Слышу какие-то всхлипывания. Подхожу — пятилетний Миша Шурховский лежит, плачет.
— Что с тобой, Мишенька?
— Да, Татьяна Александровна не разрешает мне завтра опять быть именинником!
Старшие помогали малышам. Готовили с ними уроки, ходили на прогулки. Но особенно их помощь нужна была по утрам: одевали малышей, умывали, девочкам заплетали косы.
Перед летом врачи решили остричь всем малышам волосы. Все-таки воды и в городе в достаточном количестве не было, а тут предстояло выезжать на дачу.
И вот вваливается в кабинет делегация старших девочек. Впрочем, какие там они старшие, это у нас они старшими были, просто девчонки двенадцати-тринадцати лет. И — с места в карьер!
— Не надо стричь косички малышам!
Прямо категорически требуют.
— Это еще почему?
— Как же тогда шефскую работу выполнять?..