Лия
Этот портрет есть почти в каждой школе. Где-нибудь в пионерской комнате, в уголке боевой славы или в комсомольском зале обязательно увидишь знакомое девичье лицо, совсем юное. Но такое серьезное! И губы сжаты сурово. Темные глаза смотрят пристально, будто взяли кого-то на прицел. А короткие волосы прикрыты пилоткой, и ворот гимнастерки наглухо застегнут, как полагается по военному уставу. Портрет висит в один ряд с другими, тоже изображающими юных героев.
Девушка эта была снайпером. Ей присвоено звание Героя Советского Союза посмертно. Имя ее высечено на мемориальной доске, что белеет на фасаде бывшей 140-й школы Ленинграда:
ЗДЕСЬ УЧИЛАСЬ КОМСОМОЛКА
ГЕРОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА
ЛИЯ МАГДАГУЛОВА,
ГЕРОИЧЕСКИ ПОГИБШАЯ
В ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЕ
1941–1945 гг.
Лия родилась 25 октября 1925 года в казахском ауле Сар-Булак. Аул этот находится в Хобдинском районе Актюбинской области.
Горькое детство выпало на ее долю. Умерла мама. От злой, сварливой мачехи ни тепла, ни заботы. Только окрики: подай, принеси! Почему не сделала?
А потом Лия очутилась в Ленинграде, в детском доме. Туда привез ее дядя.
Детский дом стоял на Большой Охте. Здесь нашла маленькая казашка новую семью. И началась другая жизнь.
Трудно разговаривать, даже просто играть с русскими ребятами, если до одиннадцати лет ты понимал только казахскую речь. Еще труднее учиться в школе! Слушать на уроках учителей, писать упражнения. Ох, сколько мук было с этими упражнениями! Крепко сжав губы, Лия снова и снова писала буквы, складывала их в слова. Наконец уже вся страница исписана, и как будто получилось неплохо, да вдруг в последней строчке что-то не удалось. Простая помарка. Ах, так! Лия безжалостно рвет всю страницу и принимается писать заново.
Она была очень настойчивая, эта девочка. Не упрямая, а настойчивая. Крепко стояла на своем, когда была уверена, что права. И еще решительная. И смелая. Случалось, обозлится на Лию какой-нибудь мальчишка (мало ли из-за чего не поладят), пригрозит: только выйди! — и ждет у дверей со снежком в руках. А она спокойно пройдет мимо, не обернется, шагу не прибавит. Разве бросишь снежок в такую? Все, в том числе и мальчишки, ее уважали.
Училась она хорошо. В ее табеле за шестой класс, который сохранился в школе, почти сплошь «пятерки» и «четверки».
Началась война. 46-й детский дом не успели эвакуировать, и его воспитанники остались в осажденном городе. Они испытали все, что пришлось пережить ленинградцам.
В самые тяжелые дни блокады заболела воспитательница младшей группы. Ее заменила Лия. От слабости кружилась голова, руки дрожали и не слушались, ноги подгибались, но она понимала: если вышел из строя старший, надо стать на его место. Она делала все, что могла. Успокаивала ребятишек, мыла, кормила, тщательно деля крохи пайка; заботилась, как ласковая сестренка. И они жались к ней, ждали помощи. Но помочь не могли даже взрослые… Они так же болели цингой и дистрофией, и их настигали осколки бомб и снарядов.
Весной 1942 года детский дом был вывезен из Ленинграда в село Вятское Ярославской области;
Самое страшное теперь осталось позади, но здесь ребят ждали свои трудности. Нужно было возобновить учение и наверстать то, что упустили в блокадную зиму. Кроме того, надо было много работать по хозяйству в детском доме и на колхозных полях — там не хватало рабочих рук. Как всегда, Лия не отказывалась ни от какой работы: полола, копала картошку, молотила, помогала грузить мешки и ящики.
Когда много лет спустя красные следопыты 140-й школы приехали в Вятское, то оказалось, что здесь не забыли Лию. Всем запомнился ее удивительно сильный, мужественный характер.
Учителя вятской школы подарили красным следопытам протоколы педсоветов 1942 года и классный журнал. Ребята тут же принялись их листать. Вдруг одна девочка воскликнула удивленно:
— Как же так? Здесь написано — переэкзаменовка на осень по химии. А нам прежде говорили, что Лия прекрасно училась, да и табель ее в Ленинграде мы помним — там почти одни «пятерки».
Разъяснила недоразумение старая учительница вятской школы Татьяна Александровна Суворова, одна из тех людей, которые помнят эвакуированных ленинградцев.
— Что же вас удивляет? — спросила она. — Блокадной зимой у них преподавали не все предметы. Не было в программе и химии. Чтобы получить аттестат за семилетку, Лия должна была сдать у нас весь курс химии седьмого класса. За три летних месяца она самостоятельно прошла этот курс, хотя, как и все, работала по хозяйству и на полях. Я сама принимала у нее экзамен по химии и поставила за ответ твердую «пятерку».
Осенью того же года Лия поступила в авиационный техникум в городе Рыбинске. Но уже зимою, прослышав, что где-то под Москвой создана снайперская школа девушек, она поняла, где ее настоящее место. Она решила стать снайпером и уйти на фронт.
Снайперы. Сверхметкие стрелки особой выучки. Они в годы войны стали беспощадными истребителями фашистов.
Место снайпера — на самом переднем крае. Даже впереди переднего края, на ничейной земле. Свои окопы и траншеи уже позади, а вражеские — вот они, всего в нескольких десятках метров. Здесь, замаскировавшись в каком-нибудь укрытии, стрелок часами выслеживает противника. Один на один. Его привлекают особо важные цели: офицеры, снайперы, наблюдатели, пулеметчики врага. Такая охота наносит противнику особенно ощутимый урон.
Центральная женская снайперская школа разместилась в старинной усадьбе графа Шереметева, в подмосковных Вешняках.
Лия, пожалуй, была самой юной из всех девушек в школе. Дружила она с девушкой несколькими годами старше ее — Надей Матвеевой. С нею позже и составила «снайперскую пару» (на фронте снайперы обычно действовали в паре, помогая и поддерживая друг друга). Наде первой рассказала Лия обо всем пережитом, о погибших в Ленинграде подругах. Наде показывала письма. Их она получала из села Вятское Ярославской области — от ребят и учителей, от одной женщины из Ленинграда (это была медсестра, которая прежде работала в детском доме и очень любила Лию) да еще откуда-то из Казахстана — там жила ее родная сестра Сапура. Надя заметила, что на конвертах Сапура всегда пишет «Молдагулова», а не так, как все остальные — «Магдагулова». Вообще с фамилией выходила какая-то путаница. Лию звали и так и этак, а она сердилась и каждый раз поправляла… Наде она объяснила так:
— Понимаешь, тут ошибка. У меня в метриках не очень понятно было написано. Смотри. — Она взяла клочок бумаги, карандаш и вывела свою фамилию. — Видишь, буквы «о» и «л» рядом? Хвостик от «л» сливается с «о» и получается как будто «аг». Так что зови меня, пожалуйста, Молдагуловой, — попросила она.
Закончился срок обучения. Девушки ждали направления на фронт.
В Вешняках заседала мобилизационная комиссия. Просматривали списки, личные дела. Обсуждали каждую выпускницу. Все делали быстро, деловито. Время — особенное, военное, — не терпит.
Лия ходила с горящими щеками, ничего не видя вокруг. Скоро ли? Куда? С кем?
Решение комиссии было как снег на голову: Молдагулова остается в школе. Всё. Завтра команда снайперов уезжает на передовую, а она остается! Командир объяснил:
— Вы дисциплинированный, толковый, умный боец. У вас развито чувство долга. Вы умеете руководить. Останетесь здесь как командир отделения, будете обучать новичков.
Когда Лия поняла, что просьбы и слезы не помогут, она пошла на крайнюю меру.
Комиссия еще работала. Начальник школы полковник Чернов и другие офицеры сидели за столом в саду, в тени векового вяза. Вдруг на дощатый стол упал маленький засохший сучок. Чернов поднял голову. Непонятная картина! Высоко на дереве, плохо видная сквозь листья, мелькала какая-то фигура. Гимнастерка… Сапоги… Вниз глянуло худенькое личико с черными глазами.
— Молдагулова? — Чернов не сразу пришел в себя. — Боец Молдагулова, вы почему сидите на дереве? Слезайте немедленно!
Офицеры встали, обступив дерево. Девушка вскарабкалась еще выше, как бы боясь, что ее достанут. И уже оттуда крикнула:
— Я отсюда не слезу. Не уйду никуда, пока не зачислите меня на фронт.
Люди внизу переглянулись, не зная, сердиться им или смеяться.
Не каприз, а твердая решимость была в этом голосе. И — девчоночья удаль.
Девушка примостилась высоко в ветвях, обняв рукою ствол, положив голову на развилку. По ее позе было видно, что устроилась она там надолго. На столько, сколько потребуется, чтобы добиться своего.
Офицеры поняли, что даже если она и спустится, подчинившись приказу начальства, то все равно другим способом добьется своего. Ничто ее не удержит. А так как Лия добивалась не чего-нибудь противозаконного, а всего лишь отправки на фронт, то комиссия сдалась.
Псковщина. Где-то здесь, поблизости от старинного города Холм, от реки Ловать, тихой и плавной, как все русские реки, проходила в июне 1943 года линия Северо-Западного фронта. Цвели ландыши и сирень. Леса заполнились соловьиными трелями.
Но кроме птичьего щебета там слышны были свист пуль, пулеметные очереди и разрывы мин, а по лесным ландышам ходили солдатские сапоги. Враг еще не был изгнан с псковской земли.
Прекрасным летним утром в землянке командира 54-й курсантской отдельной стрелковой бригады сидели трое: сам командир — гвардии полковник Уральский, начальник политотдела Ефимов и начальник штаба Рудый. Вошел дежурный офицер.
— Товарищ командир, — доложил он, — прибыла команда снайперов. Из Москвы. Они сейчас у КП.
Уральский поспешно встал.
— Сколько их там? — спросил он.
— Двадцать.
— Постройте. Сейчас приду знакомиться.
Дежурный офицер козырнул и вышел.
Уральский давно ждал пополнения. Вместе с офицерами он направился к КП, который находился метрах в семидесяти от землянки, на лесной поляне. Из-за кустов были видны люди в военной форме, уже выстроившиеся шеренгой.