— Так ты, значит, из Ленинграда? Хороший город. — Он задумался на минуту. — В музее Суворова бывал?
— Не успел.
— Так. Жаль. А кто таков Суворов, знаешь?
Женя встрепенулся:
— Знаю, он через Альпы переходил.
Женя хорошо помнил виденную когда-то в «Огоньке» картину, где на переднем плане солдат, с ошалелыми глазами, придерживая треуголку, скатывается куда-то вниз, в тартарары.
— Ну, а какой основной суворовский закон?
— Не знаю.
Он действительно никогда об этом не слышал.
Женя испугался. Все, не бывать ему в разведке. В лучшем случае, в хозвзводе воевать придется, при дяде Иване. Лейтенант почувствовал, что боец Кухаренко совсем скис, и пришел на помощь.
— Ну, успеешь еще, узнаешь, не беда. И не такие дяди теряются порой. Значит, запомни для начала: первый суворовский закон для разведчика — «глазомер, быстрота, натиск». Стрелять-то умеешь?
Женя встрепенулся:
— Умею. — А потом поправился: — Немного.
— Ну, а где, например, север, можешь определить?
Опять боец Кухаренко почувствовал, что не брать ему «языков», не мчаться на лихом коне в разведку. Опять пришли тоскливые мысли о хозвзводе.
— Чему же тебя в школе учили? — Арефьев ехидно прищурился.
— А я в кружке занимался, авиамодельном, планеры делал. Стихи еще учили к сбору.
Жене казалось, что все это было во сне, где-то давно-давно, как в Древней Греции, о которой им рассказывали на уроке истории. И Ленинград, и Кожевенная линия, и корабли на Неве, освещенные в праздники гирляндами электрических огней. А на самом берегу, склонив голову, в раздумье стоит бронзовый адмирал, заложив руку за борт адмиральского сюртука. Крузенштерн. Стоит ли он сейчас там? Ленинград в кольце врагов. Но он борется. И не знают учителя из 4-й школы, и ребята, и вожатые, что пионер Женя Кухаренко сейчас чуть-чуть не стал разведчиком у боевого командира Арефьева. Но не возьмет его лейтенант в разведку. Мало только ненавидеть фашистов. Надо еще столько знать! А он может заблудиться в трех соснах.
Но лейтенант взял к себе бойца Кухаренко. Учил его сам ориентироваться по звездам.
— Вон, видишь ковш Большой Медведицы? А прямо от ручки звезда — Полярная. Держись ее и всегда на север выйдешь. И Ленинград твой там, на севере. А если звезд нет, смотри на деревья. Мох всегда с северной стороны бородой нарастает. Соображаешь?
Женя кивал головой и запоминал. Лес шумел где-то вверху, постукивая ветками, словно подсказывая юному разведчику и помогая ему.
Утром, просыпаясь, Женя находил на себе два полушубка. Кто-то ночью прикрывал его. Потом он сообразил, что один полушубок был арефьевский, с большой темной заплатой на боку. Это мета. Командир нарвался на засаду, и клок пулей вырвало. Дядя Иван не мог найти в своем хозяйстве овчины, подходящей по цвету. И хотя щеголеватый Арефьев сам перерыл все старье, пришлось пришить темную заплату.
— Меченый будет, не спутают, — ворчал дядя Иван, суча дратву варом.
Разведка работала без отдыха. Надо было точно разработать маршрут для похода. Все дальше и дальше в тыл врага уходили группы. Женя умолял Арефьева взять его с собой, но тот только отмахивался:
— Успеешь. Наперед батьки в пекло не лезь.
— Надо бы обстреляться парню, Михаил Осипович, — пытались «ходатайствовать» за Женю разведчики.
Арефьев был неумолим. Но вот как-то вечером лейтенант вошел в землянку и, заметив Женю, приказал:
— Готовься. Сегодня примешь боевое крещение. Пойдешь на «рельсовую» войну.
Женя уже знал, что это за война. Партизаны разрушали железнодорожное полотно, выводили из строя огромные участки.
Вместе с подрывной группой отправился и Кухаренко. Он, тащил на спине мешок с толовыми шашками, похожими на бруски серого хозяйственного мыла, которые покупал когда-то в керосиновой лавке, на углу Кожевенной линии.
Партизаны были вооружены гаечными ключами, как обыкновенная ремонтная бригада. Одна группа готовила взрыв, а другая разбирала полотно. Рельсы снимали и бросали в озера, в речушки. Шпалы сжигали на кострах, чтобы оккупанты не смогли быстро восстановить полотно. Женя смотрел во все глаза с восхищением. Так их, гадов, пусть-ка попробуют теперь увозить добро с нашей земли.
Возвращались на базу кружным путем. В соседней деревне только что побывали каратели. Догорали головни. Плакали женщины на пожарище. На скотобойне на железных крючьях висели люди. Палачи подвешивали их за ребра. На шее замученных болтались бирки с надписью: «Они помогали партизанам».
Партизаны сняли шапки. Кто-то из бойцов заслонил Женю от страшного зрелища. Не надо ему видеть, мал еще. Но командир группы повернул Женьку лицом в сторону повешенных:
— Пусть видит. Он — боец, должен знать. Смотри, парень, запоминай.
У Женьки помутнело в глазах и к горлу подступила тошнота. Он оглянулся. Бойцы стояли хмурые, сжав винтовки. И он тоже сжал покрепче кулак так, что ногти впились в ладонь, и от этого дурнота прошла и осталась только ненависть. Злая, жгучая.
Пришел день, когда Арефьев сам взял его в разведку. В деревне, по предварительным данным, были фашисты. Но сколько? Незамеченным пройти трудно. Кто пойдет? Добровольцы-разведчики шагнули вперед:
— Я!
— Я!
— Я!
Женя тоже шагнул и закричал тонким от волнения голосом:
— Я!
Арефьев усмехнулся, вздохнул и, словно нехотя, ответил:
— Да, сегодня, видимо, ты. Больше некому. Сдай оружие.
Женька про себя возмутился. Он ждал этого момента столько дней, чтобы наконец пойти в бой с оружием в руках, выстрелить хоть в одного фашиста, увидеть, как он свалится от его пули. И вдруг без оружия? Но вслух ничего не сказал, — к этому времени понял уже, что такое дисциплина.
Арефьев повернул Женьку, оглядел придирчиво со всех сторон. Дернул за рукав, оторвал с треском лоскут. Так, теперь лучше, а то больно ладная кацавейка. Сапоги тоже похуже бы надо. Откуда у бродяги такие крепкие сапоги? Котомку еще надо, пару кусков хлеба.
— Запомни, ты беженец, отбился от родных. Из Вилейского района пробираешься к тетке в Витебск. Понял? Ну, иди. — Арефьев потрепал его по затылку. — Помни — «глазомер, быстрота, натиск». — И подмигнул сначала одним, потом другим серым веселым глазом.
Женя побрел по дороге к деревне, оглядываясь по сторонам. Он запоминал детали. Засада могла быть не только в деревне, но и на кладбище. Но идти туда было страшно. Кладбище с детства внушало ему ужас. Да еще вороны каркали тревожно и тяжело плюхались с ветки на ветку.
Чего это они переполошились? Он вспомнил Арефьева: «Разведчик должен все замечать». И страх прошел. Женя осторожно обошел все кладбище, заглядывая за могилы — нет ли там кого.
В деревне он подошел к первому дому, запертому на засов, и осторожно постучал в ставню. Стыдно просить милостыню. Как это вдруг протянуть руку за подаянием? Никогда он этого не делал. Но у него задание, и Женька загнусавил противным голосом: «Подайте христа-ради сироте бездомному. Подайте сироте…»
Так, от дома к дому, от сарая к сараю, брел по деревне, замечая, где стоят фашисты. Слухи о засаде подтвердились.
Человек шестьдесят гитлеровцев расположилось на окраине деревни. Женя отчетливо слышал их разговор. И от досады даже чертыхнулся. Знал бы «дойч», так послушал бы, чего они там замышляют.
Но делать нечего. Пока придется продолжать наблюдение. Разведчик подошел так близко к солдатам, что они даже замахали на него: мол, пошел вон! Зато Женька разглядел преотлично два станковых пулемета. Не ускоряя шага, поплелся он назад, видимо не вызвав подозрений. Труднее всего было скрыть радость и нетерпение. Скорее к своим! Как только он скрылся из виду — припустился что есть духу по дороге. Скорей, скорей! Вот обрадуется Михаил Осипович! Но вместо восторга и благодарности Арефьев сурово взял его за плечо и мрачно процедил:
— Ты что, сдурел? Несется, как корова от овода, даже назад не оглянется. А ну как за тобой погоня? А ты прямо в расположение отряда их ведешь?!
Женька оторопел. И правда, от радости он забыл о своей роли нищего. Да, разведчик из него пока что никакой.
— Ну ладно, докладывай обстановку, — буркнул Арефьев.
Захлебываясь, забыв обиду, Женька выложил все подробности.
— Ничего, вроде все-таки соображаешь. — Арефьев явно был доволен, хотя и ворчал.
Разведчик Кухаренко улыбался до ушей.
Как-то посты охранения задержали у самого расположения бригады неизвестного. Пока конвоир вел его в штаб, по всему лагерю разнеслась молва: «Психа поймали!» Женька умоляюще посмотрел на Арефьева. Можно посмотреть?
Михаил Осипович встал.
— Пойдем вместе, посмотрим, что за «псих».
Пленный был жалок. Руки и ноги у него тряслись, словно сквозь них пропускали электрический ток. Лицо корчилось в гримасы.
— Ну и добыча! — потешались партизаны. — Где это ты, Петюха, добыл такого «языка»? Да отпусти ты юродивого, пусть идет своей дорогой.
Но конвоир, не слушая насмешек, хмуро сторожил своего пленного. Женьке жалко было этого несчастного. Надо же как скрутила болезнь человека. Хотели уж его действительно отпустить, но начальник особого отдела Жабин, старый чекист, остановил. Он долго наблюдал за арестованным со стороны. Что-то в юродивом показалось ему фальшивым. И потом его смутили яркие заплаты из красного материала на коленках. Уж больно новые и аккуратные они были. Когда пленному велели снять брюки, он задергался еще сильнее, замычал что-то и вцепился в свои штаны мертвой хваткой. Слезы покатились у него по щекам.
— Да ты не плачь, мы тебе хорошие, новые дадим брюки, — уговаривали его бойцы.
Но юродивый упрямо тряс головой и не соглашался отдать свои залатанные штаны.
Жабин приказал обследовать телогрейку. В карманах ничего не обнаружили, и только когда распороли ее, вдруг заметили под подкладкой кусок белого шелка, а на нем печать с орлом. Это был пропуск по немецким расположениям.
После этого пленник перестал дергаться. Он оказался матерым шпионом. Бывший белогвардеец Щербицкий учился в Германии в разведшколе и потом был заброшен на территорию Белоруссии в партизанские тылы. Все это Арефьев рассказал Женьке уже потом.