– Господи, Игорь, какой ты худой!
Всю эту сцену я наблюдаю уже с пола, поскольку находиться в вертикальном положении невозможно. Хохот, который уложил меня на пол, теперь заставляет биться в конвульсиях. Примерно то же творится с коммерческим и техническим директорами, которые корчатся по обе стороны от меня. Один Востоков на коне. Как ни в чём не бывало, он продолжает беседовать с Зоей.
– Видишь ли, Зоя, – продолжает он, не снимая очков и не подтянув брюк, – я искренне полагаю, что именно смех сделал из обезьяны человека, а не труд, как считал Энгельс. Поэтому то, что ты сейчас наблюдаешь, есть не что иное, как болезненное превращение офисных павианов в homo sapiens.
Зоя недовольно фыркает:
– И для этого ты снял штаны?
Игорь расплывается в улыбке:
– Эволюция, Зоя, требует жертв.
Так и не поняв юмора, и, видимо, забыв, зачем приходила, Зоя задним ходом покидает шоу-рум.
К этому моменту нас потихонечку отпускает. Помогая друг другу, мы с трудом поднимаемся с пола. Тяжелее всего пришлось, по-видимому, Игорю номер два – его ещё потряхивает; лицо, как помидор, красное, в глазах слёзы. Мы с Олегом тоже хороши, но до Игоря нам далеко.
– Вот ведь засранец! – только и может выговорить тот, имея в виду Востокова.
А надменный победитель с сигаретой в одной руке и зажигалкой в другой уже сидит, нога на ногу, на краешке своего стола.
– Ну что, несчастные, – победоносно объявляет он, закуривая, – я бы с удовольствием отобедал. Разумеется, если вы не против.
– Что предпочитает в это время суток ваше генеральское директорство? – спрашивает, подскочивший к нему Розов, принимая лакейскую позу.
Игорь начинает загибать пальцы.
– На первое – суп из Галапагосской черепахи, на второе – слоновьи уши с трюфелями, на третье – кофе «Лювак» и печёные Гесперидовы яблоки на десерт.
– К сожалению, могу предложить только быстрорастворимую лапшу «Китайский мальчик», пирожки с мясом инопланетянина и чай «Липкий», – не меняя позы, произносит Розов, – да, и ватрушка на десерт, от которой меня вчера пронесло.
– Меня тоже, – из-за угла подтверждает Климов.
Востоков делает презрительный жест рукой:
– Подите прочь, болваны! Несите, что есть!
Идти за едой приходится мне, поскольку я самый младший. Меня просто снаряжают деньгами и задают направляющий косинус.
Еду в нашем здании можно купить только в одном месте – в стеклянном ларьке на первом этаже, рядом с будкой охраны. Там-то и продаётся чудесная и необыкновенно полезная быстрорастворимая лапша, на упаковке которой изображён маленький улыбающийся китаец, из-за чего, собственно, она и получила своё название. Ещё в ларьке можно купить нехитрую и не всегда свежую выпечку, чай в пакетиках, растворимый кофе и сахар. Несмотря на ущербность ассортимента, ларёк процветает – в обеденный час туда всегда выстраивается очередь. Причина проста: у данного предприятия нет конкурентов, ни в нашем здании, ни в соседних. Невидимая рука рынка по какой-то причине ещё не дотянулась до «Гипромедтехники» и окрестностей. Так что у нас нет выбора, а идти по морозу до «Калужской заставы» или в какой-нибудь ресторан на улице Намёткина, откровенно говоря, лень.
Сегодняшний день – не исключение. От ларька тянется приличный хвост из голодных офисных служащих. Некоторых из них я знаю, в основном, по этой очереди, с некоторыми знаком по работе. А вот продавщица новенькая, я её ещё не видел. Из вежливости спросив, кто последний, пристраиваюсь в конец.
От нечего делать смотрю на продавщицу, рассчитывающую парня с третьего этажа, кажется, Сергея. В профиль она похожа на Изабеллу Росселин из «Синего бархата». Приятная женщина. Не красавица, но приятная. Вот и продавщицу красавицей не назовёшь, но что-то в ней такое есть… и тут я вспоминаю, что так не позвонил по телефону, который мне дала Татьяна.
«Неужели потерял?» – с ужасом думаю я, запуская руки в карманы.
К счастью, поиски длятся недолго – сложенный вчетверо листок довольно скоро обнаруживается в заднем кармане брюк. Достаю его, и, чтобы убедиться, что это тот самый, а не какой-то ещё, раскрываю…
– Чего, деньги забыл? – слышу из-за спины.
Машинально прячу листок обратно в карман и оборачиваюсь. Оказывается, за мной стоит наш конкурент, хозяин фирмы «Оптика Тайдзо», некто Эдуард, которого у нас почему-то называют «похотливым». На нём фиолетовый пиджак, белая с отливом рубашка, и жёлтый галстук, покрытый замысловатым орнаментом.
– Нет, – медленно приходя в себя от увиденного, отвечаю я, – показалось, что потерял список того, что надо купить.
– По-ня-т-но, – нараспев говорит Эдуард, – а то могу одолжить, для конкурентов ничего не жалко.
С этими словами он выуживает из кармана перехваченную резинкой пачку «зелёных».
– Спасибо, не надо, – вложив всё имеющееся у меня безразличие во взгляд на пачку, отвечаю я, а сам думаю: «Вот ведь козел! Хлебом не корми – дай повыпендриваться».
Но Эдуард, к счастью, мысли читать не умеет. Довольный собой, он улыбается.
– О’кей, мистер, – говорит он с нижегородским прононсом, – тогда привет Игорям.
Кивнув в знак понимания, отворачиваюсь от щедрого конкурента и снова достаю листок. Открываю.
Почерк аккуратный, не то, что у Светки: цифры написаны с небольшим одинаковым наклоном, подпись – «Т. А.» – имеет разумное количество женских завитушек. «Т» – это, понятное дело, Татьяна, «А» – соответственно, фамилия. У Светки тоже фамилия на «А» – Аннушкина. Может, это что-то значит?
«А ведь странное дело, – оторвавшись от графологии, думаю я, – одна девушка навела меня на мысли о другой, а другая о третьей…»
Незаметно подходит моя очередь. Спина в сером свитере, которую я наблюдал последние десять минут, с пакетом наперевес отваливает прочь, и вместо неё передо мной утомлённое личико «Изабеллы Росселини».
– Что будете брать, молодой человек? – устало спрашивает она.
– А пирожки с кем? – вместо ответа говорю я, окончательно вернувшись из забытья.
– Сложно сказать, – пожимает плечами девушка, – по накладной с говядиной, по вкусу, вроде, с курицей, а по запаху…
– С инопланетянином, – вставляю я.
Девушка улыбается:
– Может быть…
– Тогда, будьте добры, четыре «Китайских мальчика», четыре вот этих пирожка и четыре рогалика. И ещё ваш пакетик.
Девушка собирает заказ, не снимая улыбки.
– Ой, а рогаликов всего два осталось, – виновато произносит она. – Может, возьмёте ватрушки? Они, правда, вчерашние, но вкусные.
Я поднимаю руки:
– Нет, только не ватрушки! Давайте лучше ещё два с инопланетянином!
Девушка непонимающе раскрывает глаза.
– Ватрушки мы ели вчера, – поясняю я, – и не всем, так сказать, понравилось…
– Хорошо, возьмите тогда булочки с джемом, их только что привезли.
– Давайте с джемом, – соглашаюсь я.
Девушка ловко цокает пальчиками по клавишам видавшего виды калькулятора.
– С вас сто пятьдесят рублей сорок копеек за всё.
Расплачиваюсь под расчёт и получаю в знак благодарности приятную улыбку, надо полагать, искреннюю. Сделав несколько шагов от ларька, оборачиваюсь. Эдуард, по пояс просунувшийся в ларёк, уже о чём-то воркует с продавщицей.
«Теперь понятно, откуда взялось прозвище», – думаю я и иду к лифту.
С поклажей возвращаюсь в офис. Голодные коллеги, словно коршуны, набрасываются на мой пакет, и скоро по шоу-руму расползается запах свежезаваренного «Китайского мальчика». Я тоже заливаю кипяток в пенопластовый стакан с лапшей, беру булки и сажусь на один из свободных «гостевых» стульев рядом с окном. Не знаю, почему, но мне нравится есть и одновременно смотреть в окно. Хотя, если честно, смотреть особо не на что: скала «Газпрома» на заднем плане, свалка и гаражи на переднем. Сверху усталое московское небо.
– На что уставился? – спрашивает меня подошедший сзади Климов.
– На «Газпром», – отвечаю я. – В те три минуты, пока заваривается китайская лапша, я всегда смотрю на это сооружение. Оно напоминает мне наивного титана Атласа, который на своих плечах держал небо.
Климов понимающе кивает:
– А мне оно напоминает хрен, которым сношают всю страну и ближнее зарубежье.
– Да вы, батенька, фрейдист! – усмехаюсь я.
– Я – реалист, Валер, – немного высокомерно отвечает Климов, – а вот ты, кажется, ещё не избавился от романтического бреда.
– А ты, надо полагать, уже избавился?
Игорь снова кивает:
– Ещё в армии. Я даже помню, когда именно.
– И когда же?
– Когда трое нетрезвых военнослужащих второго года службы сначала пытались склонить меня к минету, а потом изнасиловать.
Его слова заставляют меня широко открыть глаза и рот:
– Что, серьёзно?
– Абсолютно. Я тогда, понимаешь, «молодой» был. Худенький, маленький.
– И чем, извини, закончилось?
Игорь не по-доброму улыбается:
– Отбился. А потом одному из этих трёх ночью по башке табуреткой вмазал. Чтобы спалось лучше.
Мне ничего не остаётся, кроме как многозначительно покачать головой:
– Да уж, непобедимая и легендарная. Слава богу, сия чаша меня миновала.
– В мирное время не годен, в военное время опасен? – уточняет Игорь.
Приставляю два пальца к стёклам очков:
– Да, по глазам.
– На самом деле не всё так плохо. Армия, конечно, может сломать, а может и человека сделать. Это как повезёт. Мне, например, повезло.
– Скажи, а когда ты сам стал военнослужащим второго года службы, ты склонял к чему-нибудь «молодых»?
Игорь усмехается:
– Я знал, что ты об этом спросишь. Нет, не склонял. «Дедовал» помаленьку, но ничего такого. Угрызения совести не мучают, кровавые мальчики в погонах по ночам не посещают.
Смотрю на Игоря, и вдруг понимаю, как я на самом деле далёк от этого человека. Во всех смыслах. А ведь ему, как и остальным моим шефьям, всего-то тридцать.
«Неужели, и я скоро таким буду? – думаю я. – Избавлюсь ли от романтического бреда в пользу капиталистического реализма?»