– Вот-вот! – радостно восклицает Леонов. – Потому-то я и в жопе!
Пиво заканчивается в Мытищах. Беседа к этому времени иссякает совсем, и до следующей станции – «Подлипки – Дачные» – мы едем молча. Когда за окном показываются освещённая площадь у магазина «Заря», Леонов начинает спешно собираться. После нескольких безуспешных попыток подбить меня выйти с ним и продолжить, новый знакомец, попрощавшись и зачем-то прихватив с собой мою и свою пустые бутылки, покидает вагон. Сжимавшие меня с флангов женщины тоже выходят, и я остаюсь на целом сидении один, чему, если честно, несказанно рад. Хоть одну остановку проеду, как человек.
До дома от станции я иду пешком. Мой путь лежит по так называемой «Аллее фаллоимитаторов» – улице, с обеих сторон обрамлённой поставленными ещё в восьмидесятые бетонными столбами, на которые новая власть так и не удосужилась водрузить фонари. Совершенно безлюдная, с накатанной ледяной колеёй, циклопическими сугробами по берегам, и, по вышеописанным причинам абсолютно неосвещённая, она сошла бы за иллюстрацию к Пушкинской «Метели», если бы не глухие пятиэтажки и огни проспекта Королёва, светящиеся вдали.
По дороге мне попадаются трое замёрзших до дрожи в конечностях бомжей, впряжённых в заваленную каким-то хламом волокушу. Медленно, с остановками, движутся они в сторону станции – там есть пункт приёма лома цветных металлов, работающий круглосуточно. Один из них – коренной – на секунду останавливает на мне неласковый взгляд, пристяжные не удосуживают и этим.
Даже сквозь мороз я чувствую их жуткий удушливый запах; всматриваюсь в изуродованные пьянкой и побоями лица – и мне становится противно и стыдно разом, будто я чем-то виноват в их бедственном положении, противно, что я живу этой стране, стыдно, что я – русский…
Одолеваемый невесёлыми мыслями, захожу в свой подъезд. По привычке бросаю взгляд на почтовый ящик – и сквозь круглые отверстия вижу, что там что-то есть. Открываю: пухлый конверт без адреса, с одной лишь однозначно узнаваемой подписью в графе «От кого». Любопытство побеждает, и я раскрываю конверт прямо тут, в подъезде.
Здравствуй, Лерик.
Я сама не знаю, зачем написала тебе в прошлый раз всякого. Точнее, знаю – была пьяна. Прости.
На самом деле, не всё так плохо. Мне кажется, я всё-таки люблю Сержика, потому что иногда его ненавижу. Помнишь, ты говорил, что по-настоящему ненавидеть можно только любимого человека? Вот так у нас и выходит. Я люблю его. Когда его нет рядом, люблю; люблю, когда он спит, когда бреется в ванной, когда ест… И ровно столько же раз ненавижу: когда он пропадает непонятно где, когда храпит, как трактор, когда утром занимает ванную, когда жрёт, как свинья… Он нужен мне, а я, кажется, нужна ему. И плевать, сколько он сейчас весит. Я тоже, знаешь, не тростиночка.
Ладно, с Сержиком разобрались. Теперь с тобой.
Ты, конечно, в курсе, какое место в моей жизни занимаешь, и что никто тебя с этого места уже не спихнёт. Поэтому я и пишу тебе – пойми, я хочу тебя забыть, выбросить тебя и всё, что с тобой связано, из головы навсегда, но не получается. Никак. Нет-нет, да всплывает что-нибудь в памяти, плохое или хорошее. Иногда я даже говорю с тобой, когда сижу дома одна, жду Сержика с какой-нибудь гулянки. Было бы у меня побольше мужиков, я бы, наверное, вспоминала вместо тебя кого-то другого, а так выходит, что вспоминать-то мне больше и некого. И вот сажусь я, как дура, за письмо и думаю: вот напишу ещё раз, последний-препоследний, запечатаю конверт, брошу его в почтовый ящик и забуду тебя навсегда. Но не выходит…
Так что, скорее всего, это моё письмо не последнее.
– Что пишут, сынок? – слышу я сзади голос скрытно подобравшейся ко мне соседки снизу – незлобливой замшелой бабки, которой я иногда по вечерам отдаю оставшуюся в карманах мелочь.
– Пишут, что ненавидят, но на самом деле, похоже, ещё любят, – отвечаю я, запихивая набитый фотографиями конверт в карман.
– А так оно всегда, сынок, и бывает, – кивает бабка. – Мелочишкой-то не поделишься?
Часть втораяВолшебная сила искусства
1
Мы лежим с Татьяной в постели голые. Она – кверху попой, читает «Вальсирующих» Бертрана Блие; я – на спине, изучаю трещины на потолке. Они напоминают мне зубцы крепостной стены, строители которой злоупотребляли джазом.
За окном только март, но солнце бьёт сквозь незашторенные окна так, что в комнате по-настоящему жарко.
– Если ты хочешь стать писателем, тебе в первую очередь надо отрастить нормальную бороду, – говорит Татьяна, не отрываясь от чтения.
Я молчу. Татьяна мне это уже говорила.
– И ещё курить трубку, а не твои дурацкие сигареты. Кстати, что ты куришь?
– «Золотую Яву».
– Брось сейчас же! Я имею в виду не курить, а «Золотую Яву».
– Чем тебе не угодила «Золотая Ява»? Хорошие сигареты…
На Татьянином лице появляются признаки подступающего раздражения:
– Пойми, писатель не может курить ни «Золотую Яву», ни «Приму», ни даже «Космос» с ментолом. Он может курить только трубку, или, на худой конец, сигары, причём чем вонючее, тем лучше. – Татьяна перелистывает страницу. – В писателе очень важен экстерьер. Это же очень существенно: что он курит, что ест, во что одевается, какую носит бороду, с кем спит…
Татьяна на секунду замирает, словно её отключили от основного источника питания, а резервный ещё не включился. Такое состояние длится не дольше секунды, но мне становится понятно, что за эту секунду в Татьяниной голове произошла тысяча-другая мыслительных построений, сомкнулись и рассыпались миллион логических цепочек, выстроились и смешались в хаос миллиард ассоциативных рядов. И всё для того, чтобы явить в эфир вот это:
– И ещё, тебе просто необходимо заиметь гомосексуальный опыт.
Разумеется, это уже слишком, но я не подаю вида, что удивлён. Уточняю:
– Заиметь или поиметь?
– Валера, фи! – мне в правую бровь мягко ударяет ватный шарик, который она разминала между пальцами, – неужели это так важно!
– Это важно!
Жёлтый кирпичик Бертрана Блие летит на пол. Татьяна поворачивается ко мне всем телом.
– Если у тебя есть гомосексуальный опыт, то неважно, заимел ты его или, как ты изволил выразиться: «поимел». Всё равно он у тебя есть.
Убойный аргумент. Действительно, разницы никакой. Мне не остаётся ничего другого, кроме как молча поднять руки. Татьяна явно довольна: это у неё называется «вербальный оргазм».
– Почаще так делай, дурачок, – мурлычет она, обнимая меня за шею.
Наш диалог прерывается на долгий влажный, как его называет Татьяна «кинематографический», поцелуй. Окружающая меня вселенная сужается до размеров Татьяниного рта.
– Хорошо, с писательским экстерьером худо-бедно разобрались, – говорю я, отдышавшись, – хотя это отнюдь не означает моё согласие с последним его штрихом. Ответь, что тогда не важно в писателе?
– То, что он пишет, разумеется! – отвечает Татьяна удивлённо. – С того момента, как на пишущего человека стараниями средств массовой информации приклеивается ярлык «писатель», обществу становится наплевать на то, что он написал и, тем более, на то, что напишет в будущем. Он переходит в категорию публичных фигур, и на передний план выступает его личная жизнь, внешний вид, привычки и фобии, а также прочая, не относящаяся к писательскому труду, шелуха. Поэтому, чтобы стать «писателем» тебе необходимо обзавестись соответствующими атрибутами заранее. Согласен?
– Согласен, – обречённо подтверждаю я, – так как ты всегда права.
– Вот и умница, – грудным голосом произносит Татьяна, – иди сюда, дурачок, я ещё не закончила.
Через десять минут, пять из которых заняло выкуривание ритуальной сигареты:
– Скажи, почему мужики так не любят пользоваться презервативами? – спрашивает Татьяна, которая лежит на боку, используя мою грудь в качестве подушки.
– У меня есть два варианта ответа, – говорю я, предварительно выпустив упругую струю дыма в потолок, – первый: им просто лень, и второй: они боятся, что пока будут натягивать презерватив, у них упадёт.
Татьяна откидывается на подушку:
– И какой из двух относится к тебе?
– Ни тот и ни другой. Мне просто не нравится вид моего органа любви, завёрнутого в плёнку. Поверь, с эстетической точки зрения это безобразно. Кроме того, рождает неправильные ассоциации.
Татьяна смотрит на меня с подозрением. Я прекрасно понимаю, что мой ответ её не удовлетворил, но другого у меня нет. Кроме того, я всегда следую правилу, которому меня научили на военной кафедре в институте: «Ближе к положительной оценке тот, кто озвучил неправильный ответ, чем тот, кто промолчал правильный».
– Теперь твоя очередь, – говорит Татьяна, – только давай быстрее, а то мне становится скучно.
Быстренько отыскиваю в памяти подходящий вопрос:
– Почему женщины в постели закрывают грудь простыней даже после того, как провели с мужчиной ночь?
Татьяна косится на свою прикрытую простыней грудь, при этом у неё образуется сразу три подбородка, но она это вовремя замечает и задирает голову как можно выше, отчего создаётся впечатление, что она неожиданно решила изучить те самые трещины на потолке.
Меня очень забавляют эти эволюции, но я не подаю вида.
– Так что там с грудями? – напоминаю я о вопросе.
– Здесь тоже два варианта, – отвечает Татьяна. – Первый: банальный стыд. Очень редко бывает, чтобы женщина была абсолютно уверена в безупречности своей груди. И второй: привычка слегка прикрываться с целью совращения. В этом случае над краем простыни обязательно будут видны соблазнительные округлости, вот так, – и Татьяна левой рукой чуть приподнимает снизу грудь, и над простыней появляются два полушария и край ареолы левого соска, – понял, дурачок?