Мы встречаемся по вторникам и четвергам уже месяц. То у него, то у моих родителей, когда их нет. Такой экстрим… Ты только не подумай, с Сержиком я разводиться не собираюсь. Никакой любви у меня к НЕМУ нет, но это не просто секс, это приключение.
Не знаю, сколько это будет продолжаться, стараюсь об этом не думать. Надоест – найду другого. Я вообще теперь не задумываюсь о будущем. К чёрту его!
Ну, вроде, выговорилась. У тебя-то как дела? Девушку себе нашёл, да? На меня, небось, похожа? Шучу, не обижайся.
Всё, пока, надо бежать – сегодня четверг.
«Ну вот, и она туда же, – думаю я, – наверное, это возрастное, или у дураков мысли сходятся…»
– Что у тебя там? – спрашивает подошедший Дон Москито.
– Письма из прошлого, – отвечаю я, разрывая листок вместе с конвертом в мелкие клочки, – а с прошлым надо расставаться легко…
4
– Центральный Академический театр Российской Армии – первый профессиональный драматический театр в системе Министерства обороны СССР, – читаю я на небольшом стенде, установленном у входа в театр. – Театр образован в 1929 году. Это самый большой драматический театр не только в Москве, но и в Европе. Большой Зал вмещает 1100 зрителей, Малый – 400. Сцена Большого Зала оборудована уникальным вращающимся кругом и подъёмными механизмами…
Расправившись со стендом, переключаюсь на афишу. Скажу честно, она радует. Видно, что неизвестный художник-оформитель не просто так получил свои деньги, хотя и потратил при этом минимум полиграфических средств.
Собственно, афиша состоит из двух чуть скошенных «М» – одной красной, другой чёрной – которые продолжаются газетным «астер» и написанной размашистым женским почерком «аргарита». На секунду у меня возникает сомнение, что красное и чёрное поделено между главными героями справедливо, но, вспомнив ночной полёт и прочее, понимаю, что чёрное отдано Маргарите вполне заслуженно.
– Вы не посмотрите, занят ли в этом спектакле Владимир Зельдин? – обращается ко мне несколько карикатурная пожилая дама в каракулевом берете, которая до этого молча созерцала афишу, – а то я, как на грех, забыла дома пенсне…
Всматриваюсь в напечатанный в самом низу афиши мелким шрифтом состав актёров, но никакого В. Зельдина там не обнаруживаю, ровно как и В. Четверикова, то есть Че.
– Похоже, нет, – говорю я.
– Если он занят в эпизоде, его тут не будет, – встревает Дон Москито. – Надо в программке посмотреть, там всех печатают.
– Зельдин в эпизоде? – восклицает дама. – Это красиво!
– Извините, просто я не в курсе, кто такой Владимир Зельдин, – ретируется он.
От этих слов с дамой происходят странные метаморфозы: глаза угрожающе расширяются, мятый подбородок отвисает и, презирая закон всемирного тяготения, над причёской приподнимается берет.
– Да как вам не стыдно! – срываясь на фальцет, кричит она. – Как такого можно не знать! Зельдин – это же наше всё! Ну и молодёжь пошла! Вырастили на свою голову! Нечего сказать, молодец!
Мы с Доном Москито удивлённо переглядываемся. Ситуация непростая: ругаться с дамой не хочется, а отвечать что-то надо. Лично я выбираю между: «Извините, я не театрал» и «Что я, тут всех знать должен?»
На счастье, за нас вступается неожиданно подошедший справа мужчина с закрученными вверх усами, в пальто с меховым воротником и котелке. В таком виде он ещё более карикатурен, чем сама дама, так что рядом они смотрятся очень стильно.
– Молодые люди просто слишком молоды, чтобы знать, кто такой Зельдин, – деликатно замечает мужчина и слегка приподнимает рукой котелок.
Дама бросает на него негодующий взгляд, который, впрочем, тут же остывает:
– Это, несомненно, их извиняет, но лишь отчасти, – гораздо мягче говорит она, – таких людей надо знать!
– Разумеется, – мужчина чуть кланяется, – а кого, по вашему мнению, Зельдин мог бы играть в этом спектакле? Воланда?
Дама в шляпе красноречиво кривится:
– Владимир Михайлович не может играть антихриста! Я вижу его Мастером!
– Простите, голубушка, но возраст… – разводит руками мужчина, – вам не кажется, что Владимир Михайлович несколько м-м-м… пожилой для Мастера[10].
– Во-первых, для настоящего актёра не существует возраста! – парирует дама, видимо, заранее заготовленной фразой. – И никакая я вам не голубушка, во-вторых!
– Простите великодушно, – мужчина снова кланяется. – Тогда, может быть, Каифу?
– Каифу? – визжит дама. – Нет, только Мастер! И никто другой!
Пока эти двое заняты беседой, тихо покидаем место преступления задним ходом.
В кассу оказывается приличная очередь. Честно скажу, я и представить себе не мог, что люди будут стоять за билетами в этот театр. Ну, не ожидал я подобной популярности самого большого драматического театра в Европе (простите, если кого обидел). Так что с чувством небольшого, но вполне ощутимого превосходства, которое даёт лежащая в кармане у Дона Москито контрамарка, следуем мы ко входу.
В гардероб тоже очередь: древняя, возможно, ровесница театру, единственная гардеробщица не справляется. От скуки верчу головой, разглядывая людей в очереди. Спереди всё банально: две чуть пованивающие старушенции, перед ними измождённая лишним весом пара средних лет, ещё дальше – лохматая мамаша с прыщавой девочкой-подростком. А вот сзади сюрприз: прекрасная девушка, судя по всему, школьница последних классов. Девушка не просто прекрасная, она – сущий ангел: светло-розовое личико – голубые глаза – светлые кудряшки – белая шубка… но в этих голубых глазах столько порока, что мне становится не по себе. В некотором смущении перевожу взгляд на её кавалера, судя по всему, ровесника, но с ним тоже оказывается непросто. По внешним признакам – обычный жирдяй-очкарик, каких обычно в школе мутузят почём зря, но, встретившись с ним взглядом, физически ощущаю исходящую из-за сильных линз недетскую ледяную надменность и даже превосходство. Чтобы не вводить себя в искус дать ему в рожу, отворачиваюсь.
«Ну и детки, прости господи», – думаю я, вспоминая карикатурную даму.
– Молодую шпану заказывали? – читает мои мысли Дон Москито. – Извольте-с.
– Мне казалось, я не такой старый, чтобы участвовать в конфликте поколений на стороне старших, – говорю я тихо, – но, похоже, я ошибался.
– Да, Валера, мы с тобой уже полный хлам, – вздыхает в ответ мой друг.
Минут через десять наши пальто и шапки всё-таки оказываются в руках у карги-гардеробщицы, и мы, спрятав номерки, направляемся в фойе, где бесцельно слоняются освободившиеся от верхней одежды редкие зрители. Пройдя его насквозь, упираемся в большое зеркало, у которого прихорашиваются две девицы с распущенными волосами. Встаём рядом.
Из-за стекла на нас с удивлением смотрят два немного растрёпанных молодых человека и две густо накрашенные девицы разной степени причёсанности. Приступ хохота – ни с того, ни с сего – возвращается, сначала ко мне, а потом и к Дону Москито. Мы начинаем трястись и бесшумно корчиться. Испуганные девицы моментально исчезают из зеркала, а там, где они только что были, появляется его величество Че.
– Вы чего тут устроили? – говорит он удивлённо. – Пойдёмте, покажу, где сесть, – и, осмотрев Дона Москито, добавляет: – клёвый прикид.
– Спасибо, я старался, – ответствует тот. – А у вас, я смотрю, аншлаг.
– Когда я занят в спектакле, у нас всегда так, – небрежно бросает Че.
Быстрым шагом покидаем фойе, поднимаемся по широкой лестнице на второй этаж, проходим сквозь большую залу с батальной сценой на потолке, и останавливаемся у маленькой, не выше полутора метров, двери в стене. Че достаёт из кармана огромный для такой двери ключ, привычным движением открывает её и делает пригласительный жест рукой:
– Знакомьтесь, господа, это самая маленькая дверь в Москве.
Дон Москито кланяется в пояс.
– Здравствуй, дверь, – говорит он. Затем разгибается, и, опершись рукой на ребро открытой двери, вопрошает:
– А нет ли у вас какой-нибудь волшебной жидкости, чтобы уменьшиться и комфортно её преодолеть?
Че внимательно смотрит в глаза сначала ему, а затем мне:
– Вы, по-моему, уже выпили одной волшебной жидкости.
– Ну, не без этого…
Страдальческое выражение лица нашего друга стоит больше дюжины самых выразительных матерных слов:
– Можно было хотя бы сегодня не бухать!
– Серёж, успокойся, мы оба в порядке, – вступаю я, – сам же видишь.
– В том-то и дело, что вижу! – повышает он голос. – Смотрите, только мне без глупостей, а то меня из театра выгонят.
Дон Москито складывает руки в положение «прости господи»:
– Не извольте беспокоиться, господин артист. Будем сидеть, как мышки.
Че трагически вздыхает:
– Ладно, пошли. Берегите головы.
Дон Москито, как самый длинный, идёт первым. Я просовываюсь следом и оказываюсь в квадратном тамбуре, который заканчивается лестницей в темноту.
– А там что? – Дон Москито указывает пальцем на лестницу. – Кукольный театр?
– Нет, человеческий, – отвечает Че. – Подниметесь до конца, займёте позицию.
Я киваю:
– Что-нибудь ещё?
– Ничего. Наслаждайтесь. Вот, возьмите ключ. Если вдруг спросят, кто такие, скажите, от меня. «Светики» на подмену.
– Кто-кто? – спрашивает Дон Москито.
– Осветители.
– Понятно.
– Ладно, мне пора, у меня сложный грим, – Че салютует нам двумя пальцами и исчезает за дверью, через которую мы попали в тамбур.
Путь к отступлению закрыт. Я вздыхаю, ещё раз смотрю на закрытую дверь и начинаю подниматься по ступенькам вслед за лакированными туфлями Дона Москито.
Лестница приводит нас в небольшую ложу, расположенную под огромными осветительными приборами. Ложа совсем маленькая, на одного, максимум на двух человек. Перегибаюсь через деревянный бортик и сквозь натянутую металлическую сетку далеко внизу вижу ряды не занятых зрителями кресел. Высоты я никогда не боялся, но отсюда смотреть вниз, честно говоря, страшновато – непроизвольно отступаю на полшага назад. А вот моему спутнику, похоже, здесь нравится: переломившись пополам, как охотничье ружьё, он свешивается вниз и мечтательно произносит: