– Люблю смотреть на всё с высоты. Сверху всё кажется по-другому.
– Это потому, что ты длинный.
– Что есть, то есть, – соглашается он.
Осмотревшись вокруг, соображаю, что поспешил классифицировать то, куда нас занесло, как ложу. Скорее всего, это техническая площадка для обслуживания этих самых осветительных приборов. Кресел тут нет, но есть два щедро заляпанных белой краской стула. Предварительно проверив рукой, что ничего не мажется, сажусь.
– Не, я садиться не буду, – говорит Дон Москито, – штаны жалко.
И тут он достаёт из внутреннего кармана маленький серый с красными окулярами бинокль.
– Да ты, я смотрю, подготовился! – говорю я восхищённо. – Дай позырить!
Дон Москито вкладывает мне в руку холодную «игрушку».
– Смотри, только не урони, это чужой.
Вся сцена большого зала, того самого, который вмещает 1100 зрителей, с нашей площадки отлично просматривается даже без оптики, а уж в десятикратный бинокль и подавно. Без труда я рассматриваю заштопанные дыры в занавесе, дефекты покрытия сцены и какие-то неприятного вида не до конца оттёртые пятна на полу.
– Да, позиция что надо, – говорю я, отрываясь от окуляров, – Че просто молодец. Всё для друзей.
– Знал бы ты, сколько баб он сюда переводил, – устало отзывается Дон Москито.
Зал заполняется медленно, но верно. К моменту, когда в помещение начинает затекать темнота, свободных мест уже нет. Дон Москито устал стоять и опускается-таки на стул, подложив под пятую точку программки – свою и мою.
Действие начинается, как и должно – с разговора на Патриарших. Две половины занавеса разъезжаются, и мы видим засаженную искусственными липами пустую аллею, фанерную будку «Пиво и воды», небольшой кусочек бутафорского ограждения и, несомненно, настоящий металлический турникет. Вдали угадывается нарисованный пруд. Освещение на сцене таково, что создаётся полное ощущение жаркого майского вечера.
– Лихо, – тихо говорит Дон Москито, – посмотрим, что будет дальше.
Из левой кулисы появляются обсуждающие известную проблему Берлиоз с Бездомным, неспешным шагом подходят к ларьку, выпивают «абрикосовой» и направляются к скамейке. Садятся.
– Нет ни одной восточной религии, – высоким до визглявости голосом начинает Берлиоз, – в которой, как правило, непорочная дева не произвела бы на свет бога…
Навожу на актёров оптику. Берлиоз оказывается совсем пожилым дядькой с лицом, покрытым толстым слоем сценической «штукатурки», сквозь которую проступает неровная щетина; Бездомный – неестественно рыжим (наверняка в парике) парнем лет двадцати пяти, похожим на уголовника. Несмотря на близость образов к оригиналу, оба мне почему-то не нравятся, о чём я и сообщаю Дону Москито.
– А мне так ничего, особенно рыжий, – отвечает тот.
Через минуту из правой кулисы на сцену тяжеловатой походкой жалует Воланд.
А вот этот хорош: в точности такой, как у автора – высокого роста, в сером костюме, серых туфлях и сером берете, с чёрной тростью под мышкой. Взяв его в прицел, я различаю венчающую трость голову пуделя, разноцветные глаза и даже блеск коронок во рту.
Воланд садится на свободную лавочку, затем поднимается и подходит к Берлиозу с Бездомным.
– Извините меня, пожалуйста, – говорит он с чудным акцентом, – что я, не будучи знаком, позволяю себе…
Ещё до начала спектакля мне было интересно, каким образом действие перенесётся с Патриарших в Иудею. Я наивно думал, что в зале на короткое время выключат свет, а шустрые рабочие сцены быстренько соорудят новые декорации, но всё выходит гораздо проще, а точнее сказать, сложнее. Проблема смены места действия решается при помощи разрекламированного на стенде перед входом в театр огромного вращающегося круга. Декорации размещаются на сём кругу так, что при его повороте на определённый угол новая картина полностью сменяется предыдущей; остальные же при этом затеняются и становятся совершенно не видны.
– Всё просто: в белом плаще… – произносит Воланд, и вместо старой Москвы я и все зрители в зале видят интерьер дворца Ирода Великого.
Крупный, лысый, с тяжёлым выступающим вперёд лбом Пилат мне нравится – хочется верить, что вот сидит пятый прокуратор Иудеи, всадник «Золотое копье», такой же настоящий, как и огромный мраморный дог, лежащий рядом. Видимо, чтобы показать, что он живой, дог пару раз порывается встать и направиться куда-нибудь по своим собачьим делам, но оба раза его останавливает прокураторский рывок за ошейник.
Когда пред ясные очи Пилата приводят Иешуа – маленького тщедушного паренька в лохмотьях – в зале раздаются энергичные хлопки. Смотрю на того в бинокль, но его узкое вытянутое лицо оказывается мне совершенно незнакомо.
– Товарищ из сериалов, – шепчет мне на ухо Дон Москито, – только фамилию забыл.
Переведя взгляд на конвой, я узнаю знакомую фигуру рядом с Марком Крысобоем.
– А вот и наши, – говорю я, – слева от Крысобоя.
Передаю бинокль Дону Москито. Тот возбуждённо хватает оптику и встаёт:
– О, давай, заценим Серёжу…
Че стоит, широко расставив ноги, держа в левой руке прямоугольный щит, из центра которого к углам расходились четыре изломанные молнии, а в правой – длинное копье. Голова его, как и у остальных легионеров, почему-то слегка опущена, будто они все в чём-то виноваты. Когда Иешуа рассказывает Пилату про Иуду из Кириафа, Че чуть поднимает голову и, как мне кажется, смотрит в нашу сторону. Разумеется, мы начинаем махать ему руками в ответ, после чего его голова опускается, и до конца картины он на нас больше не смотрит.
Наконец Пилат громко кричит в зал: «Варравван!», сцена поворачивается в обратном направлении, и мы снова оказываемся в Москве.
– Блин, мне нравится, как они это делают! – восхищается Дон Москито, – надо будет на эту тему что-нибудь написать.
– Поэма о поворотном круге?
– А что, неплохо… и рифмуется хорошо: круг, друг, вдруг…
– Не будем продолжать логический ряд, – останавливаю я его.
На Патриарших стало довольно темно: лавку с сидящей на ней троицей освещает лишь одинокий фонарь на аллее. Разговор про седьмое доказательство занимает у героев всего пару минут, и вот уже взъерошенный и испуганный Берлиоз бежит к турникету. Весь зал и мы с Доном Москито замираем в ожидании.
– Турникет ищете, гражданин? – противненьким голоском осведомляется у него подскочивший Коровьёв – длинный нескладный дядька в клетчатом пиджаке не по росту, – сюда пожалуйте! Прямо, и выйдете, куда надо…
Несчастный Берлиоз отпихивается от Коровьёва, как от мухи, и выскакивает за турникет. Там он довольно правдоподобно оскальзывается и с размаху шмякается на бутафорские, должно быть резиновые, булыжники. На сцене гаснет свет, лишь место, где нелепо барахтается фигура Берлиоза, выхвачено из темноты лучом единственного прожектора; слышится звон невидимого трамвая, раздаётся оглушительный женский визг, и всё погружается во мрак.
– Стра-а-а-ашно, – шепчет Дон Москито мне на ухо.
Когда всё стихает и освещение на сцене становится прежним, зал в один голос охает: по полу, от кулисы к кулисе, медленно катится отрезанная голова Берлиоза. Обезглавленное же тело (хочется думать, манекен) лежит на месте падения, за турникетом. Прилипаю глазами к окулярам, пытаясь получше рассмотреть голову, но бессмысленно мечущийся по сцене Бездомный заслоняет её спиной; когда же он, наконец, отходит в сторону, головы уже и след простыл.
– Эй, – тянет меня за рукав Дон Москито, – давай-ка назад.
С удивлением обнаруживаю, что я, оказывается, стою, опасно перегнувшись через бортик, и таращусь на сцену в бинокль, хотя точно помню, что ещё несколько минут назад сидел. Глупо улыбнувшись, опускаюсь на стул и откидываюсь на спинку.
– Хотел голову рассмотреть, – поясняю я, – но собака Бегемот спёр её раньше времени.
– Валера, Бегемот – кошка, – устало отзывается Дон Москито.
На сцене начинается погоня. Огненно-рыжий Бездомный совершенно бестолково пытается сначала арестовать Воланда, затем изловить Коровьёва, потом Бегемота, чем лично у меня вызывает приступ сочувствия (то же всегда происходило со мной при прочтении этого момента в книге).
– Жалко дурака, – грустным голосом говорит Дон Москито.
– Не говори, – подтверждаю я.
Далее картины сменяют друг друга тем же манером, то есть, с поворотом круга – действие продолжается. Разумеется, далеко не всё, что вышло из-под благословенного пера Михаила Афанасьевича, попадает в этот вечер на сцену театра Российской Армии, но в целом спектакль соответствует роману, насколько это вообще возможно.
Большинство из того, что происходит на сцене, мне нравится. Представление в варьете, например, сделано вообще распрекрасно. Думаю, сам автор, если бы он чудесным образом сегодня в обед воскрес и оказался сейчас в партере, или даже на галёрке, непременно остался бы доволен происходящим.
Начинается с того, что Воланд, Бегемот и Коровьёв располагаются у самой рампы и начинают вытворять там свои штучки, обращаясь за помощью непосредственно в зал. Из партера им довольно естественно отвечают подсадные. Обнаруживается и колода карт у господина Парчевского в седьмом ряду, и деньги в кармане у кого-то с галёрки. Публика реагирует смехом и редкими хлопками, когда же с потолка в партер начинают ворохами сыпаться червонцы, зал грохочет аплодисментами.
Голову Бенгальскому откручивают и возвращают обратно при помощи циркового трюка, который, если я не ошибаюсь, называется: «Говорящая голова». Выглядит это довольно забавно. После того, как оторванная Бегемотом черепушка водружается на место, Коровьёв даёт конферансье хорошего пинка, выпроводив того со сцены, и обращается к залу:
– Таперича, когда этого надоедалу сплавили, давайте откроем дамский магазин!
– А давайте! – отвечает ему из партера женский голос.
Что тут начинается!
Одетые по моде начала прошлого века, подсадные гражданки из партера одна за другой выходят на сцену (для этого приносят специальную лесенку) и за ширмой в китайских цаплях переодеваются в заграничное. Эти же гражданки бегают потом по «магазину» в неглиже, а одна даже – с самым маленьким бюстом из всех – топлесс. Из амфитеатра слышится густое низкое «Браво!» и яростные хлопки. Мы с Доном Москито на происходящее реагируем бурно, даже слишком. Он свистит, я улюлюкаю – всё равно нас никто не видит.