Даже спустя несколько лет, когда Че нашёл себе сначала приличную, а потом и по-настоящему хорошую в смысле оклада работу, он не поспешил расстаться с театром. Он остался на какую-то там часть ставки, актёром какой-то там категории, и вплоть до сего момента вечера и выходные по-прежнему проводил на Суворовской площади.
– И вот теперь, придурки, – говорит он сквозь слёзы, – объясните мне, как я без этого буду жить?
Часть третьяВладимир и Вероника
1
Татьянина комната, и всё, что в ней, покрыто одеялом чередующихся ярко-белых и тёмных полос. Полосато всё: стены, потолок, кровать, голая Татьяна, которая на ней лежит, мятые простыни вокруг, письменный стол, голый я, за ним сидящий, маленький лэптоп «Toshiba», отданный мне на сохранение сбежавшим в Израиль приятелем… даже трубка, торчащая у меня изо рта, и та полосатая.
– …настоящий писатель, – продолжает мысль Татьяна, делая ударение на слове «настоящий», – это жвачное животное, питающиеся окружающей его действительностью и производящее на свет литературные произведения, которые, в свою очередь, являются духовной пищей для читателей. Люди, употребившие эти произведения как духовную пищу, меняются духовно сами и меняют окружающую действительность. «Вуаля!» – круг замыкается. В этом и состоит основное писательское предназначение: изменять мир посредством читателей.
– Допустим, описанная тобой модель духовной пищевой цепочки имеет право на существование, – отвечаю я, оторвавшись от печатания, – но что, прости, из этого следует?
– А то, что писатель – это тот, кто двигает наш мир.
– Но в какую сторону?
Полосатая Татьяна потягивается, демонстрируя весь свой интим.
– А вот это, прости, от тебя не зависит, – томно произносит она, – ты ведь находишься далеко не на вершине пирамиды, а где-то посередине.
– Кто же тогда наверху? Я имею в виду, на самом верху?
Татьяна встаёт с постели и поднимает жалюзи. Полосатое одеяло становится ослепительно белым. Непроизвольно жмурюсь: даже в лете есть свои минусы.
– Этого, Лерик, не знает никто. Версий много, но ни одна из них не выдерживает серьёзной критики. Возможно, там вообще никого нет.
Выходит, что я меняю мир, и надо мной нет никакого начальства. Здорово.
– Тогда меня это устраивает, – говорю я, – не люблю, когда давят сверху.
– А ответственности не боишься? – улыбается Татьяна, прижимаясь к моей спине грудью.
– Ответственности? Об этом я ещё не думал…
Татьяна запускает пальцы мне в волосы и ласково целует в макушку:
– А ты подумай, дурачок. Когда-нибудь за всё, что ты написал, и за то, что напишешь ещё, придётся держать ответ. Во-первых, перед теми, кто это прочитает…
– Мы в ответе за тех, кого заморочили?
– Именно. Ну, и, во-вторых, перед самим собой.
Татьяна снова целует меня туда, где в перспективе будет лысина, и возвращается в постель. Я бы с удовольствием последовал за ней, но нужно допечатать то, что пришло в голову во сне.
Когда вокруг всё так, как сейчас, я чувствую, что счастлив. Мне уже не хочется ничего менять. Придуманный нами мирок меня устраивает. Я – писатель, пишу роман. Татьяна – моя женщина, моя муза. Она лежит в постели, после ночи, проведённой со мной, и рассуждает о моём месте во вселенной. Через полстраницы я закончу и пойду в душ. За то время, пока я там буду, Татьяна прочитает, что я написал за утро, и что-нибудь скажет, плохое или хорошее. Я буду рад и тому и другому, поскольку она не будет врать, а это дорогого стоит. После душа я выпью кофе и пойду на работу.
– Всё, закончил, – говорю я, поднимаясь.
Татьяна уверенным движением бедра отодвигает меня от кресла:
– Так, посмотрим…
Востоков, одетый в светлый костюм, бежевую рубашку и синий галстук, который с его собственных слов подбирался под цвет глаз, стоит у окна в задумчивой позе. За грязноватым стеклом – пыльная летняя Москва. Серо-голубой фаллос «Газпрома» сияет на солнце, как бы внушая всем вокруг, что всё на самом деле хорошо.
– В чём причина вашей утренней меланхолии, господин генеральный директор? – спрашиваю я Игоря вместо приветствия.
– Как обычно: невозможность быстро и точно ответить на смысложизненные вопросы, – грустно улыбается в пшеничные усы Игорь.
Его ответ меня немного удивляет:
– На нас наехала налоговая инспекция, или в вашей жизни появилась новая представительница прекрасного пола?
Игорь делает пальцами глиссандо в воздухе:
– Скорее, исчезла старая.
Пиджак, который я не успел повесить на вешалку, вываливается из рук и падает на пол:
– Ты что, развёлся?
Востоков морщится:
– Валера, я не про жену…
– Ты хочешь сказать, что у тебя есть любовница? – удивляюсь я.
– Я хочу сказать, что у меня была любовница. Теперь у меня её нет, и поэтому мне грустно.
– И так спокойно об этом говоришь?
Игорь отходит от окна и опускается в директорское кресло:
– По-твоему, я должен об этом орать?
– Нет, просто мне казалось, что такие вещи вообще не принято афишировать.
– Я и не афишировал. Ты же, например, не знал, что она есть, в смысле, была. Так?
– Так, – соглашаюсь я, поднимая с пола и отряхивая пиджак, – и всё равно, как-то странно.
Игорь улыбается, но в этой улыбке – вся грусть мира. Ну, может, не всего, но северного полушария точно.
– Может быть, ты меня осуждаешь? – вопрошает он вкрадчиво.
– Ни в коем случае, – отвечаю я, – кто я такой, чтобы тебя осуждать? У меня у самого…
Рот мой захлопывается сразу же, как я понимаю, что проболтался, но поздно. Глаза генерального директора загораются огнём, и следом весь меланхолический налёт испаряется, словно эфир из незакрытой банки.
– Ну-ка, ну-ка, – с неподдельным любопытством в голосе говорит он, – давай-ка, милый друг, колись.
Приходится рассказывать. Опять это чёртово «Qwi pro qwo»!
– Так вышло, – начинаю я, – что в данный момент я поддерживаю отношения с двумя девушками…
– Ты с ними спишь? – уточняет Игорь.
– Нет, только с одной.
– А со второй что делаешь?
– Ну, это… общаюсь, гуляю, в кино хожу…
Игорь откидывается в своём кресле назад.
– Спешу тебя разочаровать, – заявляет он, – отношения с женщиной без секса – это не отношения, это – дружба. А граница между ними – секс. Так что у тебя, Валера, сейчас только одна женщина, а вот когда ты переспишь со второй, будет две.
Его слова меня задевают:
– И откуда у тебя эта пещерная позиция! Можно подумать, не бывает ничего, кроме телесной близости. Ты когда-нибудь слышал о близости духовной? Даю подсказку: это когда с человеком просто хорошо вместе.
Игорь снова улыбается, но на этот раз демонически:
– Валера, между мужчиной и женщиной ничего и никогда не бывает просто. Ты ведь её хочешь? Представляешь её голой, когда ты с другой женщиной?
– Хочу, – признаюсь я. – Представляю.
Левая рука Востокова удовлетворённо потирает правую:
– Что и требовалось доказать! И выкинь ты эту дурь про дружбу – дружить можно только с жёнами друзей, да и то, до поры. Она ведь, надеюсь, не жена твоего друга?
– Нет, не жена. И друзья мои о ней понятия не имеют…
– Тогда всё кончится сексом! Помяни моё слово, вы…
Не закончив фразы, Игорь неожиданно замолкает, и на его лице образуется очередное выражение, значение которого мне сложно понять. Пауза затягивается, вселяя в меня подозрение, что мой руководитель сейчас скажет какую-нибудь гадость.
– Кстати, могу сделать тебе комплимент, – произносит, наконец, Игорь, – регулярная половая жизнь благотворно повлияла на твой темперамент.
Смотрю на шефа ошарашенно. Комплимент у него, как мне кажется, вышел сомнительный, вроде: «Поздравляю, вы перестали мочиться в постель!» Другими словами, раньше с моим темпераментом было что-то не то. Мне хочется ответить, как-то оправдаться, но в голову ничего не приходит.
Видя моё замешательство, Игорь встаёт и, эффектно обогнув свой стол, подходит ко мне вплотную.
– В любом случае, я за тебя рад, – говорит он, дружески хлопая меня по плечу. – То, о чём ты мне сегодня рассказал, говорит о том, что ты правильно понимаешь природу отношений. Искренне надеюсь, что ты в ближайшее время добьёшься желаемого и вступишь, таким образом, в высшую мужскую лигу.
– Высшую лигу? – переспрашиваю я.
– Лигу настоящих мужчин. У настоящего мужчины должно быть одновременно более одной женщины, поскольку он, мужчина, по определению полигамен, и ничего с этим поделать нельзя. Те же, кто сублимируют в себе желание обладать другими женщинами, кроме жены – психопаты, алкаши, домашние тираны, либо потенциальные преступники. Полигамия – залог мужского психического и полового здоровья, и женщины должны это понимать и закрывать глаза на походы налево…
Киваю согласительно, а сам думаю о том, что в Игоре погиб если не партийный главарь, то уж комсомольский вожак – точно. Мысленно дорисовываю к его имиджу стрижку «Брежнев Абманул Молодёжь», комсомольский значок на лацкане пиджака и идиотскую улыбку оптимиста. Образ получается жутковатый, но достоверный.
– Игорь, скажи пожалуйста, – аккуратно интересуюсь я, – а ты, случайно, при советской власти не работал в одной известной молодёжной организации?
Востоков осекается:
– Я был секретарём комсомольской организации института, – проговаривает он медленно, – если ты об этом.
Внутренне улыбаюсь собственной догадке:
– Об этом. А ты не думал: может, стоит продолжить?
От непонимания моего вопроса на лбу у Игоря образуются глубокие и тугие складки.
– В каком смысле, продолжить? – удивлённо спрашивает он. – Не понимаю, что ты имеешь в виду…
– Заняться политикой, что тут непонятного. С твоими данными должно получиться.
Климов заходит в офис, когда складки на лбу у Игоря разглаживаются, а лицо озаряет благородная задумчивость – видимо, мои слова задели что-то такое у него внутри, что заставляет людей совершать поступки с большой буквы П.