Видимо, почувствовав интерес к себе, Че принимает академическую позу.
– Да, да, я знаю, спектакль очень сложный, – с апломбом вещает он, – но в нашем театре ставили и не такое. Может быть, вы слышали, в восьмидесятые был такой спектакль…
Анна перебивает его.
– А кто играет Маргариту?
– Воробьёва, – удивлённо отвечает Че, – Гиена, в смысле, Елена Львовна. А что?
– Эта та, которая в «Гусар-девице», что ли играла? – спрашивает Татьяна.
– Она, – кивает головой Че.
– Так ей же сто лет в среду! – кричит Анна. – Какая из неё Маргарита?
Че разводит руками:
– Какая есть. У нас говорят: «Возраст для актрисы не главное, главное, чтобы её муж был директором театра».
Девушки задорно смеются, а вот мне не до смеха. Ревность тонюсенькой, но чертовски острой шпажкой колет меня под ребра слева после каждой удачной реплики Че, который подводит свой спич про театр к логическому завершению.
– Кстати, если у вас есть желание лицезреть госпожу Титову в образе Маргариты Николаевны, – вкрадчиво начинает он, – а заодно и вашего покорного слугу в роли третьего легионера в пятом ряду, буду счастлив устроить вам контрамарки.
Девушки снова переглядываются. По выражению их лиц я пытаюсь понять, какова будет реакция на предложение Че, что у меня, разумеется, не получается.
– Мы на секундочку вас покинем, – объявляет Татьяна, делая глазами знак Анне.
– Да, надо припудрить носик, – откликается та. – Мы быстро.
Девушки встают и, взяв сумочки, направляются в сторону уборной. Мы провожаем взглядами их удаляющиеся тылы. Девушки движутся строем «пеленг», давая нам возможность всё внимательно рассмотреть и сравнить. После того, как они выходят из нашего поля зрения, Панк Петров также отбывает в, как он выразился: «тронный зал», оставляя нас с Че наедине. Чуть тёплый Дон Москито не в счёт.
– Ну и чего ты завёлся? – вопрошает Че после долгого и неудобного молчания.
– Ревность, – отвечаю я, чувствуя приливающую к лицу кровь.
– Понятно, – кивает головой он, – запал, что ли?
– Ещё не знаю, – честно признаюсь я, – просто, понимаешь…
Че делает снисходительный жест рукой:
– Валер, это называется: «чувство собственника».
Он абсолютно прав, и от понимания этого мне становится ещё гаже.
– Называй, как знаешь, – бурчу я в ответ.
Че только пожимает плечами: мол, всё равно.
Напряжённое молчание продолжается. Смотрю на дверь женской уборной, в надежде, что та распахнётся и явит наших новых знакомиц, но та остаётся закрытой. Проходит ещё некоторое время в молчании.
– Интересно, чего они так долго? – наконец, не выдерживаю я.
– Надо полагать, общаются, – невозмутимо отвечает Че.
– Интересно, о чём?
– О нас, скорее всего. Распределяют цели.
– Может, и мы с тобой распределим?
Че смотрит на меня с неподдельным удивлением.
– Да не нужна она мне тысячу лет! И прекрати вести себя, как идиот, ладно?
Киваю в знак согласия. Я не верю тому, что он говорит, но правду выяснять не хочется. Через минуту возвращается помрачневший Панк Петров.
– Где бабы? – спрашивает он, зевая.
– Ещё не вернулись, – отвечает Че.
– Понятно, а вы чего такие кислые?
– Цели распределяли, – поясняю я.
Лицо Петрова вытягивается:
– А мне-е-е-е?
– У тебя рука в этом самом… – говорит Че совершенно серьёзно, – давайте решать, что будем делать с Колей.
Смотрю на Дона Москито, и понимаю, что он совсем плох, и с ним действительно надо что-то делать. Раньше он достаточно уверенно держался в седле, то есть на стуле, теперь же это получается у него совсем плохо – он вот-вот завалится на бок. Только поддержка подошедшего Панка Петрова спасает его от второго за сегодняшний день падения.
– Да, надо бы его на воздух, – заключает Че.
– Может, лучше сразу домой? – предлагает Панк Петров, с трудом удерживающий Дона Москито в состоянии неустойчивого равновесия.
– Согласен, – говорю я, – кто его повезёт?
– Один не справлюсь, – стонет Панк Петров, – он тяж-ж-жёлый.
– Если уходить, то всем, – подытоживает Че, – возьмём вскладчину мотор.
Я соглашаюсь, хотя такой исход дела для меня не особо выгоден – Татьяна будет для меня наверняка безвозвратно потеряна, хоть и не достанется никому из нас. В смысле, нас с Че. «Бесприданница», блин.
– Тогда давайте расплатимся, – говорю я, сжигая, таким образом, за собой мосты.
Че высоко поднятой рукой подзывает официантку. Та появляется довольно быстро с кислой миной на лице и какой-то тряпкой в руках.
– Девушка, посчитайте нас, пожалуйста, – произносит он, улыбаясь. – И, если можно, побыстрее.
– Оба столика вместе? – уточняет подобревшая «девушка».
Мы переглядываемся.
– Да, сделайте общий счёт, – уверено заявляет Че, и, обращаясь к нам: – Сделаем девушкам приятное.
– Ты уверен? – осторожно интересуется Панк Петров, когда официантка, лихо вильнув кормой прямо перед нашими физиономиями, уходит. – Может, они до этого «Курвуазье» пили?
– Честно говоря, я ни в чём не уверен, но, как говорится, кто не рискует… да и «Курвуазье» тут не подают.
Возвращается официантка со счётом. Че берет небольшую кожаную книжечку и с умным видом изучает содержимое. Мы с Панком Петровым замираем в ожидании.
– А девушки, оказывается, на диете, – объявляет Че, – два Мартини и пакетик арахиса.
Панк Петров облегчённо выдыхает.
– Джентльмены, с нас тысяча сто рупий за всё, из чего следует, что с носа примерно по триста. За Колю, так и быть, плачу я.
Мы лезем за бумажниками и отсчитываем требуемую сумму. Че вкладывает всё вместе в книжечку, и, подумав немного, добавляет ещё.
– На чай, – поясняет он.
Официантка забирает счёт ровно за секунду до того, как на горизонте появляются девушки. Татьяна идёт впереди, Анна следом. Мы поднимаемся.
– Дамы, ваше общество прекрасно, но долг зовёт, – говорит Че, когда те подходят.
– Что-то случилось? – спрашивает Анна.
– Ничего страшного, – отвечает он, – просто Колю нужно везти домой.
– Благородно, – говорит Татьяна.
– Да, очень, – поддакивает Анна, – нажравшихся друзей надо выручать.
Мы пожимаем плечами, мол, ничего не поделаешь.
– Тогда, до свидания, Лерик, – с грустью в голосе говорит Татьяна и протягивает мне ладонь.
Во второй раз за вечер прикасаюсь к её руке и вдруг чувствую, как мне в ладонь ложится что-то плоское и квадратное. Смотрю на Татьяну и вижу в её глазах знакомый лукавый блеск.
– До свидания, мадемуазель, – картинно раскланиваюсь я и сую то, что получил, в карман.
«Хач-мобиль» подъезжает к тому месту, где мы стоим, кажется, даже раньше, чем Че поднимает руку.
– Новогвинеево[5], двести, – заявляет он голове лица кавказской национальности, высунувшейся из опущенного окна.
– Куда в Новогвинэево? – уточняет голова.
– Улица Молостовых.
– Двэсти пэтдэсят.
Че утвердительно машет рукой, и с сарайным скрипом открывает пассажирскую дверь «Хач-мобиля». Мы втроём садимся сзади. Первым залазит Панк Петров, затем мы общими усилиями заносим внутрь Дона Москито, а уже после залезаю я.
В машине жарко. Пахнет табачным дымом и освежителем воздуха. Дон Москито почти сразу роняет голову мне на плечо и, кажется, засыпает.
– Пеэрэбрал да? – спрашивает повернувшаяся к нам голова лица.
– Есть немного, – отвечаю я, с трудом поборов желание скопировать акцент.
– Блэвать нэ будэт?
– Не должен, – заверяет Панк Петров, предварительно осмотрев Дона Москито, – но мы проследим.
Удовлетворённая ответом, голова отворачивается.
Сделав разворот на пятачке, «Хач-мобиль» выруливает на улицу Герцена, которая теперь Большая Никитская, затем на Моховую, где сразу же уходит в левый ряд.
За окном начинает мелькать замёрзшая и грязная Москва.
– Курить можно? – опережает меня вопросом Панк Петров.
– Курыте, пацаны, – отвечает голова.
Закуриваем. В машине становится совершенно нечем дышать, и Панк Петров опускает стекло со своей стороны, а я со своей. Холодный ветер хлещет меня по щёкам, немного отрезвляя.
Терпение лопается, когда мы выезжаем на шоссе Энтузиастов. Запускаю руку в карман и достаю оттуда то, что мне всучила Татьяна – сложенный вчетверо листок. Аккуратно, чтобы никто не видел, разворачиваю: семизначный номер и подпись «Т. А.»
Смотрю в окно на ночную Москву, которая, оказывается, так прекрасна.
3
Утро понедельника. Весь наличный состав фирмы «Регейн» стоит перед большим зеркалом, в которое обычно смотрятся клиенты. На каждом из нас надеты оправы из недавно полученной детской коллекции нашего любимого испанского поставщика. Маленькие и разноцветные, они выглядят на наших широких лицах до того комично, что выдержать такое зрелище, не рассмеявшись, под силу не каждому.
Это развлечение, которое по аналогии с известной японской игрой называется «Каменное лицо», придумал сам Востоков, когда мы однажды всей фирмой примеряли свежеполученные оправы. Правила просты: можно вытворять всё, что угодно, чтобы рассмешить соперника, единственное условие – делать это молча. Проигравшим считается тот, кто первый «расколется»: засмеётся или просто не сможет сдержать улыбки. В качестве наказания несчастный покупает всей фирме обед.
Идёт вторая или третья минута поединка, но победитель не только не выявлен, нет даже ярко выраженного лидера. Все, включая вашего покорного слугу, держат невероятный серьёз. И тогда Востоков пускает в ход до сего момента никем не применённое оружие: для отвлечения нашего внимания он закладывает на лице страдальческую мину, а в это время сам тихонько расстёгивает штаны. Щелкает застёжка ремня, и его брюки стремительно падают на пол, обнажая тощие кривоватые ноги, местами покрытые пегой растительностью. От неожиданности мы втроём – Климов, Розов и я – синхронно «раскалываемся». Нас складывает пополам и начинает трясти. В этот момент дверь в шоу-рум приоткрывается и внутрь просовывается удивлённая Зоина физиономия. На ней сменяется несколько совершенно разных выражений, пока Зоя, кажется, совершенно искренне ни произносит следующее: