е на веранду.
Подобные истории бывали и раньше. Но сегодня Назим особенно возбуждена. На веранде она обнимает Нило:
— Скажи мне, почему твои мама и бабушка не пускают меня на кухню и почему они не едят, когда я там?
— О Назим, ведь ты мусульманка, — шепчет ей на ухо Нило.
Подумав, Назим спрашивает:
— А ты — нет?
— Я же из рода Джоши, — объясняет Нило. — Твоя мама носит гарара, а моя — сари.
— Да, но ты же не носишь сари. Ты ведь носишь платье, как я, — возражает Назим.
— Мы еще дети, — говорит Нило. — Когда мы вырастем, я буду носить сари, а ты — гарара, и мы уже не будем друзьями.
— Я тоже не буду есть из твоих рук и у нас будет вражда, правда?
Неожиданно Нило срывается с места и бежит в кухню.
— Бабушка! — кричит она. — Мне нужен самый большой нож!
— Нож? — удивляется старуха. — Но вы порежетесь.
— Нет, мы не порежемся, мы будем играть во вражду между индусами и мусульманами.
С испугом и удивлением смотрит бабушка на Нило. Потом она хватается за голову и кричит матери Нило:
— Иди скорей сюда! Ты только послушай ее. Ох, уж эти дети!
Упендранатх АшкВЕРБЛЮЖОНОК
Заметив, какими жадными глазами смотрит на его товар джат-мусульманин Бака́р, пришедший на ярмарку из деревни Сика́ндар, продавец Ча́удхри На́нду окликнул его гулким басом:
— Э-э, что пялишь глаза? Ведь все равно ничего не купишь.
И медленно, лениво потянулся, расправляя свое могучее тело. Пуговицы на его рубахе, сшитой из грубой домотканой материи, давно оторвались, и сейчас через открытый ворот виднелись широкая грудь и мощные плечи.
Бакар подошел поближе. У него была маленькая острая бородка и усы, какие обычно носят правоверные мусульмане. В глубоко запавших глазах горел упрямый огонек, словно он решился на что-то и ни за что не отступит.
Улыбнувшись уголками рта, Бакар произнес:
— Верблюдицу одну разглядывал, Чаудхри. Видать, красивая и молодая. Посмотришь — сердце радуется.
Услышав, как расхваливают его товар, Чаудхри поглядел на джата уже не так высокомерно.
— Какую верблюдицу? — спросил он внешне небрежно, но польщенный в душе.
— Да вот четвертую от края, — ответил Бакар, показывая рукой.
В тени старого развесистого дерева было привязано с десяток верблюдов. Среди них выделялась молодая верблюдица, которая часто вытягивала вверх свою длинную красивую шею, чтобы сорвать с дерева зеленый листок. На ярмарке в Бахава́льна́гаре, маленьком городке, раскинувшемся на краю пустыни, всегда продавалось много верблюдов. Ведь верблюд — корабль пустыни. Он здесь ходит в упряжке, таскает груз, используется для сельских работ. Даже в прежнее время, когда корову можно было купить за десять рупий, а быка — за пятнадцать, хорошего верблюда меньше чем за пятьдесят не отдавали. А сейчас за ездового верблюда платят сотни две-три рупий, а вьючный стоит уж никак не меньше восьмисот.
— Истинно говорю тебе, Чаудхри, на всей ярмарке такой красивой верблюдицы не видал! — осматривая облюбованный товар со всех сторон, еще раз повторил Бакар.
Нанду гордо выпятил грудь.
— У меня не только эта хороша, — сказал он, — у меня все как на подбор. Я ведь кормлю их только сечкой да отрубями.
— Я хочу купить именно эту. Говори: будешь продавать ее или нет? — решительно сказал Бакар.
Нанду смерил его взглядом с головы до ног и, презрительно усмехнувшись, спросил:
— Для себя или для хозяина покупаешь?
— Для себя, — сказал Бакар твердо.
Нанду пренебрежительно покачал головой: разве хватит у этого голодранца денег купить его красавицу верблюдицу!
— Э-э, брось шутки шутить! — сказал он.
Бакара так и подмывало вынуть полторы сотни рупий, которые лежали на самом дне кармана, и потрясти ими перед носом этого толстосума, чтобы сбить с него спесь.
— Есть у меня деньги или нет, не твоя забота. Твое дело назначать цену…
Поглядев еще раз на потрепанное платье Бакара, его короткое дхоти, которое не прикрывало даже колен, и драные башмаки, служившие, наверное, еще его деду, Нанду нахмурил брови:
— Ступай, ступай своей дорогой! Такую красавицу захотел купить… А если уж так хочешь, то вот мой ответ — восемь раз по двадцать рупий и ни пайсы меньше.
Усталое, озабоченное лицо Бакара сразу просветлело. Он боялся, как бы Чаудхри не заломил цену, которая будет ему не по карману, и поэтому был несказанно обрадован, когда тот назначил всего сто шестьдесят рупий. Даже если Чаудхри не согласится уступить за сто пятьдесят, то он займет у кого-нибудь недостающие десять рупий. Бакар не умел торговаться, и сразу же выложил из кармана все свои деньги.
Чаудхри запросил сто шестьдесят рупий лишь для того, чтобы припугнуть этого голодранца. На ярмарке даже самые лучшие верблюдицы продавались по полторы сотни, а за свою он не мечтал получить и ста сорока. Тем не менее он сделал вид, что уступает Бакару из милости.
— Стоит-то она никак не меньше двухсот, — сказал он, — да уж так и быть, уступлю тебе за полтораста.
С этими словами он поднялся и передал Бакару из рук в руки конец веревки, которой верблюдица была привязана к дереву.
На минуту даже у такого сурового человека, как Нанду, пробудилось чувство жалости. Ведь эта верблюдица с самого рождения жила на его подворье. Он сам вскормил и вспоил ее, и, передавая теперь в чужие руки, он, вероятно, чувствовал то же, что переживают родители, отдавая свою дочь в чужую семью.
— Ей хорошо было у меня, береги и ты ее, — сказал он дрогнувшим, потеплевшим голосом.
От радости не чувствуя под собой ног, Бакар весело сказал:
— Не беспокойся, жизни для нее не пожалею!
Завязав деньги в край дхоти, Нанду, словно для того, чтобы промочить горло, налил из кувшина в глиняную чашку немного воды.
Было жарко и пыльно. Даже на городских рынках, куда на время ярмарки проводят десятки водопроводных труб и где землю постоянно поливают водой, не бывает недостатка в пыли, а здесь, рядом с пустыней, просто не продохнуть. На кружочках сахарного тростника, которыми здесь бойко торговали, на сластях и халве, на пирожках и даже в кислом молоке — всюду была пыль. Она густым слоем лежала на земле, висела в воздухе, покрывала товары, животных, одежду и лица людей. Воду из арыка приносили в закрытых жестяных баках, но пока бачок путешествовал по базару, вода в нем становилась грязно-мутного цвета.
Нанду думал подождать, пока она отстоится, но в горле у него совсем пересохло, и он одним глотком выпил эту грязную и теплую воду. Напившись, Нанду протянул кувшин Бакару. Когда Бакар шел сюда, ему очень хотелось пить, но сейчас было не до питья. До наступления темноты он хотел вернуться домой, к себе в деревню. Крепко зажав в руках веревку, к которой была привязана верблюдица, он поспешил тронуться в путь, не замечая от радости ни жары, ни пыли, ни грязи.
Бакару уже давно хотелось купить красивую молодую верблюдицу. Все его предки всегда занимались гончарным делом, но отец Бакара бросил наследственное ремесло и начал наниматься в батраки. Пошел по его стопам и Бакар, который с юных лет тоже стал батрачить. Нельзя сказать, чтобы смолоду он работал очень усердно. Наверное, потому, что его жена безропотно трудилась за двоих, чтобы муж мог спокойно отдыхать. Да и семья была невелика. Он, жена да маленькая дочка; поэтому Бакар и не утруждал себя. Но судьба недолго баловала его и, пробудив от счастливого сна, напомнила ему о том, что на земле есть не только радость и беззаботная жизнь, но также и горе и тяжкий труд.
Пять лет назад его любимая жена скончалась, оставив ему маленькую дочку, красивую, как куколка. Умирая, жена посмотрела на Бакара тускнеющими глазами, в которых все еще светилась любовь и забота, и с трудом проговорила:
— Теперь Разия́ остается на твоих руках. Не обижай ее.
Больше она не сказала ни слова. Сразу же после ее смерти Бакар привез к себе в дом вдову-сестру и, позабыв о прежней лени и беззаботности, стал прилагать все силы, чтобы свято выполнить последнее желание покойницы-жены, которую любил всей душой и по которой искренне и глубоко тосковал. Именно поэтому он, несмотря на молодость и настоятельные советы всей деревни, так и не женился вторично.
Теперь Бакар трудился не покладая рук, чтобы его маленькая красавица дочка не знала лишений и горя. Когда Бакар возвращался с рынка, малышка Разия, прижимаясь к нему и глядя огромными черными глазами в его обветренное, запыленное лицо, спрашивала:
— Что папа мне принес?
Он брал ее на руки, целовал и обязательно давал какие-нибудь сласти или специально припасенные для нее игрушки. Разия тотчас же освобождалась из объятий отца и бежала к подружкам показать подарки. Ей исполнилось уже восемь лет, и однажды она капризно сказала отцу:
— Папа, купи мне верблюжонка! Я очень хочу иметь верблюжонка.
Глупышка не понимала, что она всего лишь дочь бедного батрака, для которого не только купить верблюжонка, но даже подумать об этом нельзя. Принужденно засмеявшись, Бакар взял дочь на руки и тихо проговорил:
— Ты сама словно маленький верблюжонок, Раджо́.
Но Разия не успокаивалась и без конца напоминала о своем желании.
В тот же день, как на грех, величественно восседая на верблюде и посадив впереди себя свою дочку, в деревню приехал господин Маширма́л нанимать батраков. И тогда мимолетная идея иметь своего верблюжонка превратилась у маленькой Разии в настоящую страсть, и Бакар окончательно потерял покой. Он решил, что обязательно купит своей любимице самого красивого верблюжонка. В глухом местечке, где обычный заработок батрака не превышал трех анн в день, он стал зарабатывать до десяти анн. Теперь он батрачил и в дальних деревнях. В дни уборки урожая Бакар работал день и ночь: жал пшеницу, веял зерно, ссыпал его в кладовые, прессовал солому, а когда приходила пора пахоты и сева, ходил за плугом, бороновал, сеял, разбрасывая зерно руками. Если же работы не было, он вставал рано утром и отправлялся за восемь косов на рынок, нес что-нибудь на продажу и возвращался поздно вечером, всегда имея восемь — десять анн в кармане. Ежедневно он откладывал по нескольку анн и никогда не позволял себе потратить из сэкономленных денег даже одну пайсу. Сестра не раз говаривала ему: