— Тебя точно подменили, Бакар: раньше ты никогда так не надрывался на работе.
Бакар всегда отшучивался:
— А ты хотела бы, чтобы я весь век оставался лежебокой?
— Конечно, нет, — отвечала сестра, — но губить свое здоровье из-за нескольких лишних пайс тоже не дело.
В эти минуты покойница-жена, словно живая, вставала перед глазами Бакара, ему слышались слова, сказанные ею перед кончиной. Он любящим взглядом смотрел на Разию, которая играла во дворе, и, горько улыбнувшись, принимался за работу.
И вот только сегодня, после двух лет упорного труда, он смог наконец исполнить давнюю мечту своей дочки.
Крепко держа в руках конец веревки, Бакар медленно шел по берегу канала. За ним покорно шагал верблюжонок.
Вечерело. Последние лучи заходящего солнца золотили ровную, лишь на горизонте немного всхолмленную степь. Заметно похолодало. Откуда-то издалека слышался жалобный стон чибиса. Бакар весь погрузился в воспоминания. Картины минувших дней одна за другой развертывались перед его глазами. Только изредка ровный ход воспоминаний прерывался: мерно покачиваясь на верблюде, проезжал мимо какой-нибудь крестьянин или мальчишка, похлопывая бичом, гнал домой скотину, а другой, сидя на арбе, громко напевал песенку да дразнил шагающих сзади верблюдов, заставляя их недовольно рявкать.
Взглянув на солнце, почти скрывшееся за горизонтом, Бакар заторопился. До деревни было еще далеко, а ему не хотелось, чтобы Разия уснула до его возвращения. Он ласково окликнул верблюжонка, как бы призывая его поспешить и прибавить шагу.
Вдали показались строения хутора, где жил Маширмал. Оттуда до деревни Бакара рукой подать, всего каких-нибудь два коса. Бакар пошел медленнее. Воображение тут же начало разворачивать перед ним чудесные картины. Он уже видел, как прыгает от радости его крошка Разия, увидев верблюжонка, которого подарил ей он, Бакар, как сияют ее глаза, как благодарно смотрит она на отца. А вот, посадив Разию впереди, он сам мчится на верблюде вдоль большого канала. Наступает вечер, дует прохладный ветерок, и степной ворон с громким карканьем взлетает в небо. Разия кричит от восторга и крепко прижимается к отцу. Ей кажется, что она летит на волшебном ковре-самолете…
Затем он представляет себя с Разией на базаре в Бахавальнагаре. Вид большого города поразил девочку. Взволнованная, она глядит на большие вороха пшеницы, наваленные здесь же, посреди рынка, на бесчисленные арбы и повозки. Всего так много, что глаза ее разбегаются. Где-то неподалеку заиграл граммофон. Бакар с Разией спешат туда. Как поет эта деревянная коробка! Кто спрятан в ней? Она хочет все знать. И Бакар охотно, радостно все объясняет ей…
Опьяненный мечтами Бакар и не заметил, как миновал хутор Маширмала, но внезапно пришедшая мысль заставила его остановиться и повернуть обратно.
Дело в том, что, идя на базар, он заказал живущему здесь Нанаку-плотнику седло для верблюжонка и сейчас ему обязательно надо было получить его: вдруг Разия сразу захочет покататься?.. Нет, Бакар должен зайти на хутор.
Хутор Маширмала был невелик, как и все деревни здешней округи: в каждой дворов тридцать, не больше. Поныне тут не встретишь кирпичного строения с высокой крышей. В деревне, где жил сам Бакар, было всего лишь пятнадцать домов, да и какие это дома — мазанки. На хуторе Маширмала было около двадцати таких мазанок. Только дом самого Маширмала был сделан из саманного кирпича, да и у этого дома крыша плоская. Подойдя к мазанке Нанака-плотника, Бакар остановился и громко позвал хозяина.
— Его нет дома, ушел на ярмарку, — ответил чей-то голос.
Бакару стало не по себе. Непредвиденное обстоятельство! Что же ему теперь делать, как выйти из положения?.. Если Нанак сделал седло, то оно, конечно, у него дома и его можно получить. С облегчением вздохнув, он сказал:
— Я заказывал ему седло для верблюжонка. Можно его получить?
— Ничего не знаю, — послышался ответ.
Настроение было испорчено. «Вот обида! — подумал Бакар. — Приведу верблюжонка без седла. Если бы Нанак был дома, можно было бы пока попросить у него какое-нибудь другое седло. А что, если попросить седло у Маширмала? Ведь у него уйма верблюдов и какое-нибудь старенькое седло обязательно найдется. Пока Нанак сделает для Разии седло, она тем временем попользуется этим». И Бакар, не раздумывая больше, двинулся к дому Маширмала.
За годы, проведенные на государственной службе, господин Маширмал сумел сколотить кругленький капиталец.
Когда здесь провели канал, он всякими правдами и неправдами скупил столько земли, что ему мог бы завидовать любой помещик. Сейчас, уйдя в отставку, он поселился на своем хуторе, сдавал землю в аренду и, получая весьма хороший доход, жил в полное свое удовольствие. В данный момент он сидел на веранде, покуривая трубку. На нем была чистая рубаха, поверх нее — белый кафтан, дхоти, на голове повязан белый тюрбан. Увидев приближающегося Бакара, за которым на веревке шел верблюжонок, он закричал:
— Откуда идешь, Бакар?
— С рынка возвращаюсь, хозяин, — ответил Бакар с глубоким поклоном.
— А это чей же верблюжонок?
— Мой, хозяин, я его купил на рынке.
— Сколько же заплатил?..
Бакар хотел сказать сто шестьдесят, так как был уверен, что за такого красивого верблюжонка и двести рупий недорого, но, не желая хвастать, ответил:
— Запросили сто шестьдесят рупий, хозяин, а отдали за сто пятьдесят.
Маширмал внимательно взглянул на верблюжонка. Он давно уже присматривал себе такого.
Его собственный верблюжонок в прошлом году заболел, и, хотя Маширмал подлечил его, тот утратил легкую и красивую поступь.
Верблюжонок Бакара сразу же понравился Маширмалу. Стройный, светлый, шея длинная и гибкая! Не отрывая взгляда от верблюжонка, Маширмал бросил Бакару:
— Я согласен заплатить тебе сто шестьдесят рупий. Мне как раз нужен верблюжонок. Вот десятку и заработаешь…
— Да, но я сам только что купил его, хозяин, — стараясь обратить все в шутку, ответил Бакар.
Подойдя к верблюжонку, Маширмал стал гладить и ласкать животное, любуясь его необыкновенной красотой.
— Ну ладно, накину тебе еще пятерку, — сказал он Бакару и, не дожидаясь ответа, крикнул в глубь двора: — Эй, Нура!
Работник, который в это время рубил в колодце сочные листья на корм буйволам, кинулся на зов, даже забыв положить секач.
— Возьми и отведи в стойло этого верблюжонка. Я отвалил за него целых сто шестьдесят пять рупий. Как думаешь, стоит он этих денег?
Прежде чем взять из рук растерявшегося Бакара поводок, Нура внимательно осмотрел верблюжонка с ног до головы.
— Хорош! Очень хорош! — одобрительно щелкнув языком, сказал он.
Вынув из кармана деньги, Маширмал пересчитал их и, вкладывая в руку Бакара шестьдесят рупий, сказал весело:
— Ведь вот на твое счастье какой покупатель случился! Твоя удача. Пока бери эти шестьдесят рупий, а остальное отдам попозже. Пока придет тебе время помирать, всю сумму сполна получишь.
И, не слушая, что хотел ему ответить Бакар, Маширмал быстро зашагал к конюшне.
— Подожди готовить еду для буйволов, сначала накорми верблюжонка! — крикнул он Нуре.
Луна еще не взошла. Кругом было безлюдно и тихо. Легкий туман окутал деревню и степь. На небе робко появились две первые звездочки, и в сгущающихся сумерках два дерева, стоявших неподалеку, казались какими-то великанами в длинной черной одежде. На обочине дороги, у самого въезда в деревню, безмолвно сидел Бакар. Перезвон колокольцев на шеях пасущихся поблизости верблюдов отдавался у него в сердце погребальным плачем. В руке он продолжал держать шестьдесят рупий, которые теперь для него уже ничего не значили. Глядя на полоску слабого света, пробивавшуюся из окна его хижины, Бакар ждал, пока Разия уснет и он, крадучись, как вор, сможет возвратиться к себе домой.
Рамврикша БенипуриДЭВ
В саду у деда Тапеса́ра росла иноземная гуава. Трудно сказать, откуда в свое время привезли черенок этого дерева — из дальних стран или откуда-нибудь поблизости. Во всяком случае, здесь оно было новым, неизвестным. А у нас всякую новинку, особенно если она к тому же и малого размера, принято считать иноземной — это я знаю по собственному опыту. Мою маленькую карликовую собачонку так и кличут «Иностранка».
Гуава была значительно меньше местных пород этого дерева, ветки — тоньше и нежнее, листья темно-зеленые, блестящие. Плоды ее, тоже небольшие, покрывались молочно-белым налетом, когда их варили. А какие они были вкусные, просто объедение!
Мы, ребятишки, всегда посматривали на них, глотая слюнки, поэтому дед Тапесар глаз не спускал с дерева, охраняя его от нас.
— Ты видал, Дэв? На иноземной-то плоды уже поспели!
— Ждите меня здесь, я мигом нарву их.
— Да Тапесар ноги тебе оторвет за это!
— Пусть попробует!
Дэв стрелою срывается с места. Пригибаясь за кустами, а порой ползя на животе, он подбирается к дереву и с быстротой обезьяны влезает на него. Мы издали наблюдаем, как его проворные руки быстро обрывают спелые плоды гуавы. В предвкушении лакомства все жадно глотают слюнки.
Дэв не довольствуется тем, что́ находится у него под рукой. Соскользнув пониже, он становится на тонкую ветку и, вытянув руку, ловит ускользающий плод. Ветка под ногой не выдерживает его тяжести и с треском ломается. Дэв плашмя шлепается на землю.
Услыхав шум, Тапесар, вооруженный палкой, выскакивает из шалаша. Но Дэв не медлит ни секунды: поспешно вскакивает и улепетывает со всех ног. Разве угнаться за ним старику Тапесару? Добродушно ворча, он возвращается в сад.
Я встречаюсь с Дэвом через несколько минут в одном из укромных уголков, известных только нам, ребятам. Из всех карманов у него торчат спелые гуавы, сорванные вместе с листьями.
— Бери, — тут же предлагает он мне.
— Э, а это что такое?..
Левая рука Дэва висит плетью. Кажется, что она состоит из двух отдельных частей, связанных между собой только кожей. Я думал, что Дэв, спасаясь от погони, сгоряча не обратил на это внимания. Но он и теперь только чуть покосился на сломанную руку.