Мы покатывались со смеху.
«Да, многому научила нужда этого мальчика, — подумал я. — Вот она, жизнь!»
Карты в руках мальчика стали красными, потом вдруг снова почернели! Разрезанная на куски веревка неожиданно оказывалась целой. Волчок начинал крутиться сам собой!
— Ну, хватит, — сказал я, — собирай свои игрушки. Нам надо идти.
Жена протянула ему рупию, и он подпрыгнул от радости.
— Послушай, мальчик… — начал было я.
— Зовите меня, пожалуйста, маленький фокусник. Меня все так зовут. Ведь мои фокусы кормят нас с мамой.
Я хотел еще что-то сказать, но жена перебила меня:
— А скажи-ка нам, что ты будешь делать с этой рупией?
— Сначала досыта наемся, а потом куплю одеяло.
«Ну и эгоист же я! — пронеслось у меня в голове. — Рассердился на мальчишку только потому, что он хотел заработать рупию!»
Маленький фокусник побежал домой, а мы отправились к зарослям лиан.
Последние лучи заходящего солнца, запутавшись в листве этих искусственных джунглей, прощались с землей. Вокруг царили тишина и спокойствие.
Возвращаясь на машине в Ховру, мы не раз вспоминали маленького фокусника. И вдруг увидели его возле одной из лачуг. На плече у мальчика было одеяло.
— Ты как тут очутился? — спросил я, остановив машину.
— Здесь моя мама. Ее больше не хотят держать в больнице.
Я вышел из машины и заглянул в хижину. На земляном полу лежала закутанная в лохмотья женщина. Ее била лихорадка.
Маленький фокусник укрыл ее одеялом и, низко склонившись над ней, шептал:
— Мама… мама…
На глаза у меня навернулись слезы.
Рождество миновало, и пора было возвращаться к работе. Откровенно говоря, и Калькутта уже порядком успела наскучить мне. И все же утром в день отъезда мне почему-то захотелось еще раз взглянуть на Ботанический сад. «Может быть, и малыш снова там», — невольно мелькнуло у меня в голове.
В этот день я пошел туда один: времени до отъезда оставалось совсем мало.
Было десять часов утра, но солнце уже пригревало вовсю. Увидев неподалеку от дороги большую толпу, я остановил машину. Так и есть — натянув между деревьями кусок материи, маленький фокусник снова давал свое представление. Опять сердито фыркала кошка, кланялся медведь, отдавали замуж куклу… Все было, как и прежде, только в голосе мальчика не слышалось прежнего задора и вдохновения. Он старался рассмешить, развеселить других людей, но мне казалось, что самому ему хотелось плакать. С болью в сердце глядел я на него.
Закончив представление и собрав деньги, он вдруг заметил меня в толпе, и на мгновение лицо его просветлело.
— Что-то у тебя сегодня не клеится, приятель! — сказал я, дружески потрепав его по плечу.
— Я торопился. Мама велела скорей вернуться домой. Она сказала, что ей сегодня очень плохо, — печально ответил мальчик.
— И ты все-таки пошел сюда? — укоризненно воскликнул я.
Да, каждый меряет по-своему людское счастье и горе.
На лице мальчика появилось знакомое мне презрительное выражение.
— Если бы не надо было, так и не пришел бы! — сердито сказал он и обиженно отвернулся.
Мне стало стыдно. Я бросил в машину мешок с игрушками и усадил мальчика рядом с собой.
— Едем! Быстрей!
Машина помчалась и через несколько минут остановилась около ветхого жилища. С громким криком «мама!» мальчик скрылся в хижине. Я пошел было следом за ним, но, услышав невнятный звук, сорвавшийся с губ лежавшей на полу женщины, замер на пороге. Иссохшие руки умирающей чуть приподнялись и бессильно упали. Маленький фокусник рыдал, прижавшись к недвижному телу матери.
Я чувствовал, что у меня нет сил двинуться с места. К горлу подкатил жесткий комок, и солнце, только что сверкавшее так ярко, вдруг погасло и скрылось из глаз.
Джайшанкар ПрасадМАДХУА
— Где там пить! Уже семь дней, как в рот не брал.
— Врешь ты все, братец. Даже от одежды несет вином.
— Нет… Нет, сахиб… Просто как-то наливал в темноте из бутылки, и несколько капель попало на дхо́ти[20]. А вы говорите… Да что там, хотите верьте, хотите нет — семь дней уже ни капли во рту не было.
Помещик Сардарси́нх рассмеялся.
Сын его учился в Лакхна́у, и сахиб иногда приезжал к нему в гости. Тут ему и подвернулся этот словоохотливый пьяница. Он мог прийти в любое время и всегда имел в запасе какую-нибудь забавную историю, до которых Сардарсинх был большой охотник.
— Ну, а сегодня выпьешь? — проговорил сквозь смех сахиб.
— Врать не буду: уж сегодня выпью. Семь дней почти ничего не ел, а нынче выпью за все дни.
— Ну и человек! Семь дней сидел голодный, а сегодня, вместо того чтобы как следует поесть, опять собирается напиться. Вот уж поистине…
— Один час радости лучше долгих лет горемычной жизни. Выпил как следует — и море тебе по колено.
— Ну ладно, ладно, лучше расскажи, что делал?
— Я-то? Да так, ничего особенного. С утра все заволокло туманом. Солнце плотно закуталось в облака, а я — в свое драное одеяло. Вот так мы и прятались оба.
— Чего же вы прятались? — захихикал сахиб.
— Я же сказал: за семь дней ни капли во рту не было. Тут уж не высунешься. Когда часам к двенадцати показалось солнце, я все-таки через силу поднялся, так кости ломило, что еле-еле умылся, господин. Немного деньжонок у меня еще оставалось. Вспомнил, что три дня ничего не ел и пошел в лавчонку. Там поел лепешек, согрелся. Потом вышел на берег Гомти. Пока бродил, небо опять нахмурилось, дождик начал накрапывать, тогда я — бегом сюда.
— Ну хорошо, в прошлый раз ты рассказывал мне какую-то историю про дочку пастуха, которой один раджа вместо жареной кукурузы насыпал в подол жемчугу. Правда это?
— Чистая правда, господин. Да ведь эта девка ничего не понимала. Она было попробовала разжевать жемчужины, да никак не могла. Тут она и заплакала. Да… Большие люди любят иногда подшутить над бедняком…
Сахиб даже закашлялся от смеха. Наконец, отдышавшись и вытирая слезы, он сказал:
— Ты прямо уморить можешь! Что ж, братец, нищий всегда остается нищим. А тут глупая девушка. Разве она когда-нибудь в жизни видела жемчуг? Правду сказать, из всех историй, что ты рассказывал, эта самая смешная. Остальные уж очень печальные да страшные. Расскажи-ка мне ее еще разок с самого начала, и я тебя угощу хорошим винцом.
— Господин! Рассказы стариков о золотых днях раджей, о забавах знати, о тоскующих в заточении принцессах уж очень крепко засели в моей голове. Плакать хочется, как вспомню обо всем… Да, постепенно и богачи становятся нищими. Весь свет точно с ума сошел. Вот я и пью, чтобы немного забыться, не видеть этого безумия… А если бы не это, зачем бы мне тогда глаза вином заливать?
Сахиб задремал. Угли в жаровне разгорелись, но старик никак не мог согреться. Подвинувшись к жаровне, он хотел погреть руки, но в этот момент сахиб проговорил сонным голосом:
— Ну, хватит, ступай, а то мне что-то спать захотелось. Там лежит рупия — можешь ее взять. Да пошли сюда Лаллу́.
Когда старик, разыскивая Лаллу, слугу сахиба, подошел к сторожке, прилепившейся у ворот господского дома, ему послышался детский плач. Остановившись, старик прислушался.
— Ну, чего ты ревешь? Ведь тебя никто даже пальцем не тронул, — послышался грубый голос Лаллу.
Плач усилился.
— Ну-ка, Ма́дхуа, отправляйся спать! — уже зло крикнул Лаллу. — Хватит выть да притворяться, не то я с тебя шкуру спущу!
Старик слушал, не двигаясь с места. Мальчик заплакал еще громче.
— Уйдешь ты отсюда или нет? — послышался снова голос Лаллу.
Наконец дверь открылась, и на пороге показался испуганный мальчик. Его светлое красивое лицо было залито слезами. Старик шагнул вперед, взял мальчика за руку, вытер ему слезы и вышел вместе с ним за ворота.
Было десять часов вечера. Холодный ветер заползал за воротник, по спине от него пробегали мурашки. Старик с мальчиком молча шли по улице.
Маленькое сердце мальчишки было согрето состраданием незнакомого человека. Он уже не плакал. Но, когда они шли по какому-то узкому переулку, он опять начал всхлипывать.
— Чего ж ты теперь-то плачешь? — рассердился старик.
— Я целый день ничего не ел.
— Не ел? Живешь у такого богача и целый день не ел?
— Вот я и ходил к Лаллу попросить чего-нибудь поесть. Бьют каждый день, а есть не дают! Нынче не ел ни крошки. Целый день прислуживал молодому господину, а с семи до девяти работал по дому. Пошел к Лаллу — думал, может, он чего-нибудь даст…
Видно, мальчику было так жаль себя, что он заплакал еще громче.
Старик шагал быстро, и мальчик еле поспевал за ним. Наконец они подошли к одной из грязных лачуг. Войдя в нее, старик ощупью отыскал глиняный светильник и чиркнул спичкой. Потом пошарил под рваным одеялом и вытащил оттуда кусок лепешки.
— Пожуй пока, — сказал он мальчику, — а я схожу что-нибудь куплю, чтобы набить твое маленькое брюхо. Да смотри не плачь, не то тебе попадет, не люблю плаксивых…
И, зажав в кулак рупию, старик зашагал по улице, размышляя на ходу:
«На двенадцать куплю полбутылки вина, на две анны рису, на две анны лепешек из гороховой муки. Нет, не так… Сначала куплю вареной картошки и сладкого гороха… Нет, так тоже не пойдет… А куплю-ка я на четыре анны мяса! Ох, уж мне этот мальчишка!.. Надо же чем-то набить его брюхо. Черт возьми! Никогда еще мне не приходилось никого кормить. Так что же мне все-таки купить, что купить? Для начала возьму-ка я полбутылочки!..»
Размышляя таким образом, он быстро дошел до ярко освещенной лавки, где продавались сласти. Забыв о вине, старик накупил множество сластей, сдобных лепешек и других вкусных вещей. Истратив всю рупию, он почти бегом припустился домой и, войдя в лачугу, выложил покупки перед мальчуганом. У того при виде еды потекли слюнки. Он широко улыбнулся.
— Смеешься, плут ты этакий! — захихикал старик, наливая воду из глиняного кувшина. — Ну, давай закусывай. А еще плакать собирался.