Йеньяо поставила меня на землю и устроилась рядом. Первым же делом она бросилась к могиле – убрала с камней потемневшие еловые ветки и положила новые, принесённые с собой. Я прочитала надпись: «Отец». Кажется, она даже не помнила его имени или, что вероятней, нарочно не собиралась его писать.
– Мне сказали… – пробормотала я.
– Да, – отрезала Йеньяо, сдёрнув повязку. – Обычай – если кого-то хотят казнить, его можно заменить. Отец так сделал. Поэтому я ношу его кольцо.
Она легонько поддела свою серёжку. Только сейчас я заметила, что смастерили эту вещицу из обычного кольца – лишь подпилили немного, чтобы можно было вставлять в нос. Йеньяо носила его с особым трепетом.
– Отец не любит, когда я зову его лишний раз, – продолжала она. – Но когда мне грустно, я это делаю. А тебе грустно? У тебя есть кто-нибудь, кого можно позвать?
– Да… наверно… много кого…
– А кто самый важный?
– Матушка. Вы… можете её позвать?
– Мне нужна вещь, которую она держала в руках. Есть такая?
Я снова взялась за рукав. Кажется, что-то нашла. Книгу. «Хякки-ягё» остался дома, а вот «Свод нечистых дел», как память о матери, я всегда носила с собой. Йеньяо взяла его очень бережно – понимала, как для меня важна эта вещь. Устроилась на земле, прикрыла глаза. Обрамлённые рубцами губы зашевелились. Зазвучала песня.
Никогда не слышала ничего подобного. Эта песня – уверена, самое лучшее, что я когда-либо слышала в своей жизни, – звучала громко и неразрывно, как бегущая по долине река. Тон голоса то повышался, то понижался, вилял и не выговаривал ни единого слова, но с каждой секундой я всё отчётливее понимала, о чём пела Йеньяо.
Мир вокруг будто начал таять. Контуры древесных веток постепенно расплывались, как чернила на мокром пергаменте, воздух напитывался влагой. Тёмный туман окутал всё вокруг, но тэнгу не было до этого никакого дела. Она поигрывала цветастыми бубенчиками в волосах, позвякивала, потрескивала и присвистывала – словно сама стала деревом, увешенном звенящими игрушками.
Я сделала шаг – но вместо земли под ногами разлился туман. Холодный, чёрный, влажный… Он оседал на коже и как будто въедался внутрь, неохотно поднимался, впитывался в ткань. Пожирал. В какой-то момент захотелось просто взять и крикнуть, чтобы Йеньяо прекратила, но я всё-таки заставила себя слушать дальше. А тело полегчало. Наступил сон, и я ясно ощутила, что просто сплю наяву.
– Харуко?
По коже пробежали мурашки. Я не имела понятия, откуда доносился голос, и судорожно принялась искать – неужели где-то там, в темноте?..
– Матушка? Матушка, где вы?
Густая тень из чёрного тумана метнулась в сторону. Она не имела очертаний, и всё же подплывала ближе, медленно и плавно. Йеньяо продолжала петь. Её голос становился всё выше и звонче, а контуры фигуры постепенно сплетались и проступали. Когда я разглядела обугленную руку, пришло жуткое осознание – она придёт в том виде, в котором её нашли. Тут же отвернулась. Призрачные пальцы едва заметно дотронулись до моей шеи.
– Правильно, что не смотришь, – пробормотала мать. – Не на что смотреть.
– Это действительно ты? – тихо спросила я, разглядывая собственные руки. – То есть… то есть мне не мерещится, да?..
– Может быть, мерещится мне… Я так обрадовалась, когда не нашла тебя рядом, а тебя… А тебя, оказывается, преобразили…
Песня Йеньяо медленно ушла на второй план. Стала фоном, как птичья трель.
– Может быть. Не знаю. Это не так страшно, как может показаться, но… Такеши…
– Давай не будем говорить о Такеши.
То, с каким тоном она это сказала, заставило меня ужаснуться. Неужели она действительно готова отрезать от себя всё, что связано с Такеши? Но… разве я поступаю как-то иначе? Мысли спутались, и я просто нервно мусолила рукава, прислушиваясь то в песне Йеньяо, то к собственному дыханию.
– Как ты тут? – спросила мать. – Где живёшь? Ты ведь нашла безопасное место, да?
– Да, я… я живу у кладбища…
Я вздрогнула, нащупав в рукаве костяные фигурки. Вытянула ту самую, которую подобрала на могиле. Показала. Я не была уверена, что призрачные руки матери были способны её выдержать, но прятать эту поделку дальше уже не могла.
– Это было на твоей могиле, – сказала я, не глядя протянув ей фигурку на ладони. – Кто-то оставил её… там…
– О, как это мило с его стороны, – Холодный воздух скользнул по моей ладони. – Бросить жену с двумя детьми, пропадать где-то десять лет, а уж когда и извиняться не перед кем, можно и поделку на могилку бросить, будто за это всё прощается.
– То есть вы хотите сказать, что это сделал отец?
– Он всегда так делал. Вместо того, чтобы видеться лично, он подбрасывал эти мелкие нэцкэ… Знаешь, как мы познакомились? Я собирала цветы у дома Ханагава, а он подбросил мне фигурку. Вот такую же, только без лисы. Постеснялся, наверно, в первый раз. Во второй он пихнул мне поделку в виде богини Инари – знаешь, её ведь считают покровительницей лис. Потом подсунул влюблённую парочку, ожерелье в виде лисьей морды, и только в пятый – ты представляешь? – только в пятый раз он-таки осмелился выйти сам. Как тут семнадцатилетняя девчонка устоит? А вся моя семья была против, и только я, дурёха молодая, поддалась на эти глупости, и…
Я кое-что заметила. С каждым словом тон матери становился всё мягче и мягче, и если в начале звучал, как яростная ругань, то ближе к концу больше напоминал какую-то жалостливую песню. Она как будто устала злиться. Я молча убрала фигурку обратно и достала другую, с младенцем на спине у лиса. Тут уж мать позволила себе усмехнуться.
– Вот такая у тебя нянька и была. И нянька, и люлька. И дядя твой ещё постоянно удивлялся: почему это у ребёнка все пелёнки в шерсти?.. Мы ведь ему так и не сказали ни о чём… И тебе не сказали… Знаешь, много ведь смешных историй было… Ты их не помнишь, а мы…
– Почему вы молчали? Почему я только сейчас узнаю, что мой отец, оказывается, был оборотнем, мой брат – я правильно понимаю? – просто пошёл в него, и всё это время вы скрывали от меня это?
– Каким тоном ты со мной говоришь?!
– А каким ещё? – Я повернула голову. Смотреть на истлевшее лицо матери было страшно, но злость перебивала всякий страх. – Если бы я знала, что Такеши оборотень, я бы ни за что не допустила этого! Он бы не стал бегать к господину Нобу, он бы не связался с чудовищами!
– Ты оправдываешь убийцу?
– Такеши не убивал нас! Нас убил его дружок, Сора, и с этим Сорой он повёлся, потому что страсть как хотел почувствовать себя нормальным, а не чудовищем, которому нужно прятаться ото всех!
– А что это ты такая уверенная? Сама с ним говорила?
– Я прочувствовала всё это на своей шкуре, – Я до хруста стиснула кулаки. – Зачем вы заставляли Такеши прятаться? Да, конечно, на улице бы ему грозила опасность, но дома-то, дома он мог быть собой!
И вдруг – мать как будто испугалась. Закрыла лицо руками, спрятавшись от меня, втянула голову в плечи. Это почувствовали все – и Йеньяо изменилась в лице, притом всё ещё не переставая петь, и Кокоро в своей шкатулке заскреблась.
– Я не знала, как с ним быть, – прошептала мать. Я не знала, умеют ли духи плакать, но всей душой ощутила, что происходило именно это. – Когда Такеши появился на свет… Орочи был так рад… Сын – оборотень, хоть и ханъё… И я тоже… Они ведь в лисьем обличье были так похожи… И Орочи постоянно возился с ним, и всё ему объяснял… А когда он ушёл… Харуко, откуда я могу знать, как быть лисом? Откуда я могу знать, что можно делать, а что… нельзя… Естественно, я решила растить из Такеши человека, а как ещё?
– Наверно… в этом есть своя правда…
– Харуко, послушай, – Её призрачные руки легли мне на плечи. – Найди его. Найди его и… и уведи куда-нибудь. Подальше от мико, подальше… Мёртвые говорят, скоро будет хякки-ягё. И все пойдут куда-то – ну, куда обычно ночное шествие идёт-то? Ты можешь пообещать, что найдёшь?
– Матушка, как я это сделаю? Я уже пыталась его найти, а он укусил меня и сбежал…
– А если через отца? Если Орочи подкидывает такие вещи тебе, значит и к Такеши тоже попробует попасть… Надо просто искать зацепки, надо… Надо понять, чего хочет этот Сора… Харуко, я не знаю, как быть, но… Может быть, есть какая-то возможность…
– Хорошо. Я попробую.
– И себя береги. Когда-нибудь всё это закончится, и… и снова всё будет хорошо… А пока, наверно, лучше идти. Эта девочка уже похрипывает…
Она обняла меня призрачными руками и, снова обернувшись чёрным туманом, просто растаяла в воздухе. Йеньяо стихла. Отдышавшись, она облокотилась на стенку своей тростниковой хижины и прикрыла глаза. Мне стало стыдно, что пришлось мучить её так долго.
– Вы в порядке? – пробормотала я.
– И так ведут себя люди? – сипло прошептала Йеньяо.
– О чём вы?
– Даже мёртвых зовёте, чтобы поругаться.
Когда мы приземлились, горизонт уже светлел. Йеньяо пропустила меня в дом и старательно прикрыла дверь, чтобы никто и не подумал, что мы собираемся выходить в дневное время. Я была совсем никакая. Хозяйка нарыла в очаге несколько недогоревших угольков и разожгла огонь. Стало теплее, но меня по-прежнему трясло. Тэнгу это заметила, но расспрашивать не стала. Вместо этого лишь кивнула шкатулку с Кокоро и сказала, что если уж мне так страшно, стоит немного поболтать с ней. Всё-таки, какой-никакой друг.
– Я могу не надевать повязку? – тихо спросила Йеньяо.
– Конечно, – пожала плечами я. – Ты же дома.
Я и сама не заметила, как обратилась к этой тэнгу куда менее формально, чем обычно. Она, в свою очередь, тоже не придала этому значения. Только подкинула в очаг ещё немного веток. Кокоро выбралась из своего убежища и переползла мне на руку – стало немного легче.
– Было бы проще, если бы лис не украл зелье, – буркнула Йеньяо. – Тогда бы не нужно было всё время петь – просто землю полить, и…
– А если этим лисом окажется мой отец?