– Для него это игра, – говорил Эльб. – Ему нужно, чтобы жертва просила ее прикончить. Высшая радость – увидеть, как она сама потянется шеей к лезвию. Так поступали все загнанные им звери, все до единого. И твоя мать ничем не отличается от них. До того отчаялась, что радуется занесенному над ней ножу.
Элани побледнела от этих слов. Она повернулась, чтобы бежать, но Эльб схватил ее за руку и рывком приблизил к себе.
– Замри! – зашептал он. – Молчи и внемли, сестра! Вся обратись в слух, как кролик, на которого идет охота, – ведь ты этот кролик и есть. Слышишь звуки из спальни? Там мой отец пожирает твою мать. Если подкрадемся к двери, услышим ее стоны. Но это не добыча для него. Ему нужна ты, Элани. Я видел, как он смотрит на тебя. Это ты – зверь, которого он мечтает загнать.
Юноша отстранился, и Элани с удивлением увидела тоску в его глазах. Он знал, какая судьба ждет сводную сестру. И эта тоска испугала ее сильнее, чем реченные им слова.
– Мы с тобой не такие уж и разные, – тихо произнес Эльб. – Оба видим чудовищ, которых другие видеть не смеют. Оба знаем, кто по ночам стучится в дверь спальни. Беги, сестра. Беги и не оглядывайся.
– Но как же моя мать?..
– Она слаба. Она уже подставила шею под нож.
Эльб подвел Элани к выходу из дома.
– Мне бы не хотелось получить кровавую порку зазря. Беги, Элани. Беги к океану, по обрыву доберешься до бухты. Найди судно и уплыви. Но помни: мой отец ни разу не упустил добычу.
Элани все еще колебалась, но тут в голове зашептали кракены:
Юный синеспинник, чья мать наглоталась Морайбе, беспомощен. Его так легко затащить на глубину. Нежное мясо… Сначала расправляемся с матерью, потом съедаем детеныша. Охота везде одинакова – и в море, и на суше. Сначала – родитель, потом – дитя.
И Элани побежала.
Она бежала по зеленым лугам и покатым холмам; она рыдала от страха, но нигде не задерживалась. Добралась до берега и повернула к северу, взбираясь и спускаясь по извилистой кромке беломраморного берега. Уже и солнце коснулось океана на горизонте, а Элани все бежала. Удлинились тени, окрасились в багрянец луга, а Элани все бежала. Морайбе закутала светило в свой покров, и день сменился ночью, а Элани все бежала.
Она пробиралась сквозь черные сосновые боры и карабкалась по иззубренным кручам, не давая себе передышки. У нее запалились легкие, желудок стянулся в тугой узел, обмякли ноги, но она все бежала. Когда была преодолена чащоба и Элани увидела горящие фонари и белые утесы бухты Безмятежности, она в кромешном изнеможении упала на колени.
И все это оказалось напрасно.
Едва над белыми утесами выглянуло утреннее солнце, Элани пришла на пристань, надеясь выпросить работу, или пристанище, или хотя бы сочувствие. Здесь-то и поймал ее Элиам. Схватил за запястья могучей лапищей и потащил прочь из гавани, со смехом напоминая морякам и владельцам амбаров, какими упрямыми и своевольными бывают дети. Он с легкостью, точно мешок овса, взвалил беглянку на спину коня. А поскольку Элани не прекращала сопротивляться, ударил кулаком в лицо, в кровь разбив губы.
На крыльце, заламывая в панике руки, дожидалась мать. Но когда Элани бросилась к Синолизе, та ударила непокорную дочь и толкнула ее обратно, в лапы отчима. Глазами старого воина юный Эльб смотрел, как Элиам уводит Элани в дом, и молчал.
Позже он разделся, чтобы показать, во что отец превратил его спину, и Элани водила пальцами по ранам. С ребер паренька свисала искромсанная плоть, и коралловыми буграми проглядывали позвонки.
Но Элани почти не сочувствовала ему – ее собственная спина тоже была в крови.
Элани никогда не видела кракенов, зато они взывали к ней нередко. Пока Элиам зверски порол ее, кракены метались, и прятались в густых чернильных облаках, и умоляли ее бежать. Пока Элиам прижимал Элани в кухне к шкафу и лез под юбки, кракены хлестали во все стороны ядовитыми щупальцами, щелкали острыми клювами и кричали: «Борись!»
И Элани бежала. И Элани боролась. Пока оставались силы. Она снова, и снова, и снова убегала из дома, и каждый раз Элиам притаскивал ее назад. В конце концов она перестала убегать.
Элиам был слишком изощрен в охоте. А его ремень слишком глубоко впивался в плоть.
Кракены заходились ужасом перед этим хищником. Тщетно отбиваясь щупальцами от навалившегося чудовища, они пронзительно кричали, что предупреждали Элани о подкрадывающемся к ней звере.
Мы же говорили тебе! – вопили они. – Мы же рассказывали, как ведется охота!
Дети Морайбе – не те существа, на которых охотятся. Они осыпали проклятиями монстра, что набрасывался на них, и все реже посещали Элани. Может, погоня за нарвалами увела их в далекие края, а может, они залегли в непроглядных рвах на дне. Кракены гнездились в обломках парусников, которые сами же и сокрушили, и спали, зарывшись в ползучие пески. Когда же к ним взывала Элани, они пели:
Мы в море, а ты на суше. Мы дети Морайбе. Никто не охотится на нас.
Мой отец охотился, – в сердцах возразила Элани, но кракены подняли ее на смех.
Это мы на него поохотились, – пропели они.
Их голоса были слабы, они затихали вдали.
Элани никогда не видела кракенов, а теперь и не слышала их. Так надолго они умолкли, что уже возникли сомнения: может, она просто-напросто свихнулась? Внушила себе после шторма, изувечившего ее судьбу, будто с ней разговаривают дети Морайбе?
Она взывала к кракенам, и ругала их, и льстила им, но ничем не могла пронять – да и было ли это вообще возможно? Элани осталась совсем одна.
В одиночку она привыкла баррикадировать дверь спальни кедровыми шкафами. В одиночку терпела порку за открытое неповиновение. В одиночку чутким безмолвным кроликом шмыгала по коридорам, готовая броситься наутек от подстерегающего волка. В одиночку – уж как могла – научилась выживать.
Ее глаза ввалились и постарели. Она боялась, стереглась – и выживала.
И все это время она помнила о кракенах, помнила, как дети Морайбе взывали к ней. И сама все пыталась докричаться до них. И ненавидела себя за это.
Элани… Элани…
Она помнила, как впервые услышала песнь кракенов, и надеялась снова ее услышать. С непоколебимым терпением ждала, когда грянет могучая буря и поднимет кракенов к поверхности океана. Ждала, что Морайбе и Буреликий сойдутся в любовной битве, как было, когда ее отец воочию увидел морских чудовищ.
Элани ждала и выживала. И вот настала ночь, когда Ванем принялся хлестать по ставням усадебного дома дождем и снегом, а Морайбе погнала к берегу высоченные волны. Той ночью девушке снились кракены в пучине вод, а утром она помчалась через мокрые после ливня луга к обрыву, с которого открывался вид на тихие синие воды, на мерцающий солнечным золотом покров Морайбе.
По каменистым тропкам Элани спустилась к далекому пляжу. Между покрытыми водорослями валунами и искрящимися приливными лужами добралась до кромки воды, перешагивая босыми ногами через анемоны и синеногих моллюсков. Задрав юбку, она шла вперед, и воды Морайбе пенились вокруг ее колен. Элани закрыла глаза и напрягла слух, пытаясь ощутить вкус крови во рту и услышать нарастающее пение кракенов.
Она ждала, когда прозвучит ее имя.
Элани… Элани…
Если хорошенько прислушаться, быть может, она различит в шуме прибоя голоса. Если хорошенько всмотреться, быть может, она разглядит в глубинах Морайбе плавающих исполинов. И тогда надо будет стереть из сознания сцену, где Элиам до синяков сжимал запястья падчерицы, а мать отворачивалась, чтобы не видеть, как ее дочь прижимают к кухонному шкафу. А после ждать, когда отзовутся кракены, – быть может, ждать часами.
Солнце взбирается по небу, чайки кружат над водой и пикируют к добыче, дельфины вспарывают синие воды вдали. А где же кракены? Если и выкликают ее имя, их голоса глохнут в пене прибоя.
К тому времени, когда Элани открыла глаза, одежда уже промокла до пояса. А на берегу сидел на корточках Эльб, не сводя с сестры всепонимающих глаз.
Вошедший в привычку страх заставил ее окинуть берег взглядом, но ничто не выдавало присутствия Элиама.
– Думал, ты так и будешь идти, – проговорил Эльб.
Элани выбралась из воды, села и расправила юбки для просушки.
– Я слушала океан, – сказала она.
– Эти же слова говорила и моя мать. Однажды она отправилась в сердце Морайбе. Шла и шла в воде, а когда стало слишком глубоко, поплыла. Отец пришел в ярость. Никто не мог уйти от него на суше, но мать была в море. Он носился по берегу, звал ее, потрясал кулаками. Но он слишком труслив, чтобы заплывать на глубину. Все ревел и ревел, точно Ванем, а она все плыла и плыла. Наконец остановилась, и Морайбе забрала ее. Конец был легким – она опустила голову и напилась Морайбе, вот и все. А я остался с отцом.
– Почему ты раньше об этом не говорил?
– Почему не подсказал тебе единственный верный выход? – рассмеялся Эльб. – Сестра, если и ты уплывешь, я снова останусь наедине с отцом. Хоть все кедровые шкафы в доме собери и загороди ими дверь, его не удержишь. Что можно сделать, чтобы он не стучался ко мне по ночам? Что можно сделать, чтобы он отвлекся на кого-то другого?
– Но ведь тогда, в первый раз, ты сказал мне «беги»!
– Я надеялся… – Эльб сокрушенно покачал головой. – Мне понравились твои глаза. Ты еще не была похожа на зверя, которого травит охотник. Я знал, что мать тебя не спасет, но подумал: а вдруг… – Он пожал плечами. – Я глупец. Не бывало такого, чтобы мой отец упустил добычу.
Они помолчали. Наконец Элани спросила:
– А сам-то почему не уплывешь?
– Однажды попытался. Вскоре после того, как умерла мать. Но не смог дышать водой, как это делала она. Наверное, я трус. Вернулся на берег… Отец меня выпорол. Он в ужас пришел, едва не лишившись наследника. С тех пор держит поблизости лодку на случай, если я решусь повторить.