В выражении его лица есть нечто, заставляющее меня насторожиться… нечто опасное. Мелькает воспоминание о том, что я чувствовала, когда решила, что моему наставнику пора уйти.
Джамал крепче сжимает рукоятку пистолета.
– Эй, Джамал! Не вздумай!..
– Ты плохой человек, Хайди. Очень плохой.
– Ну да, что есть, то есть. Но зато я добыла хренову тучу денег.
– И что толку? Разве сумеешь их потратить? Ты добывала деньги, буквально снося все на своем пути. – Он показывает на горящий город. – Ты больше не сможешь здесь жить! Никто не сможет!
– Почему тебя это волнует? Ты же из Чикаго.
– Думаешь, в Чикаго не то же самое творится? Назови хоть одну причину, по которой я не должен прикончить тебя, как бешеную суку, за все, что ты натворила.
Чуть подумав, я отвечаю:
– Для начала, если убьешь меня, то не сможешь свалить отсюда вместе со мной.
– Свалить отсюда? – Он смотрит на меня в кромешном изумлении. – Ты что, обдолбалась? Никто отсюда не свалит.
– Думаешь, я вру? – Указываю ему за спину. – Смотри.
Он боится отводить от меня взгляд, но все же поворачивается. Вдалеке над городом, лавируя между дымами, движется в нашу сторону вертолет.
– Это твой?
– Запаздывает малость, но да, он мой.
– Ты… ты это спланировала?
– Ну, «спланировала» – это слишком сильно сказано. Но по-любому предвидела. – Скромно пожимаю плечами. – Конец игры и все такое.
– Ты невероятная. – Он качает головой, разрываясь между отвращением и восхищением.
В его глазах есть искра. Та самая искра, что была и у меня все эти годы. Я люблю эту искру. Я боюсь этой искры. Амбициозность, расчетливость. Мы одинаковые. Он черный, я белая. Он мужчина, я женщина. Он из Чикаго, я из аризонского захолустья. Мы приехали из разных мест, у нас разные судьбы, но здесь мы одинаковые. Мы родственные души.
Это вселяет в меня страх.
И надежду.
Я вижу, как в нем борются разные ценности. Вижу, как он взвешивает меня, оценивает наши отношения, наш мир…
Джамал криво улыбается:
– Так ты хочешь сделать финальный выпуск?
– А то!
Джамал прячет пистолет в карман и берет камеру.
Обратный отсчет. Последний обратный отсчет.
Я говорю зрителям, что они смотрят «Точный выстрел» – в этот раз с Хайди Хэлленбах и Джамалом Мерсье. Я улыбаюсь в камеру, но на самом деле улыбка предназначена оператору. Я рассказываю о случившемся на этой крыше, о варварской атаке против всего, что дорого нашим сторонникам. Я описываю ужасы, творимые толпой, этими злодеями, питающимися ненавистью и рознью, презрением и осуждением. Я даже отмечаю, что мы применили нелетальные средства с целью остановить погромщиков. Если точнее, их применил Джамал.
Завершив передачу, мы подходим к краю крыши, чтобы взглянуть на улицы, охваченные мятежом. Толпы уже повсюду, остановить их невозможно.
Я протягиваю руку Джамалу, и мы смотрим вниз, на дно городского ущелья, зачарованные происходящим там.
Наверняка вы ждете, что я столкну Джамала с крыши, предам его так же, как предала всех остальных. Но это было бы чудовищным злодеянием против половины моей собственной натуры.
Помните, я говорила, что нам необходима любовь? Я не кривила душой, нисколечки. Без любви и доверия, без этих мостиков через пропасти наших разногласий, мы окажемся там, внизу, в буйной толпе, и будем ненавидеть и презирать, жечь и резать друг друга.
Я не сброшу Джамала с крыши, а он не сбросит меня.
Потому что мы лучше вас.
Над головой кружит вертолет, заходит на посадку. Если мятежники слишком рано появились в кадре, то он – поздновато. Не задалась режиссура: именно сейчас несчастным дурням следовало прорваться на крышу. Но они не выучили ни мизансцену, ни свою роль.
Впрочем, если так рассуждать, то и наши рекламодатели – автоконцерны и производители безалкогольных напитков, изготовители таблеток для похудения, зубной пасты и памперсов для взрослых, торговцы мебелью и коллекционными монетами, агентства по привлечению инвестиций в золото, агентства по продвижению энергетических напитков – тоже не представляли себе, каков будет конец построенного ими карточного домика.
Толпы выгодны, но непредсказуемы. Это мне внушал мой наставник. У него не было плана действий на случай, когда к нему придет его собственная толпа, хотя об этом плане следовало бы позаботиться изрядно заранее.
И ни у одной из этих толп, группировок и клик, что сейчас испепеляют страну, нет плана.
У моего наставника не было плана.
У моих начальников не было плана.
У моих рекламодателей не было плана.
У моих коллег не было плана.
Мы создавали толпы по индивидуальному заказу и разжигали в них рознь. Мы натравливали свои толпы на чужие; мы кромсали рынок рекламы на прибыльные демографические сегменты. А по всему городу, по всей стране конкуренты не сидели сложа руки, они создавали собственные толпы, собственных обожателей и ненавистников, взывая к ним, распаляя их, объясняя, как их притесняют и унижают. Все то же самое, что я делала с моими зрителями.
Мы все применяли один и тот же метод, чтобы растормошить муравьев. Так стоит ли теперь удивляться тому, что муравьи передрались?
Надо быть не в своем уме, чтобы не предвидеть этого – и не разработать план спасения.
Вертолет садится, его лопасти замирают, открывается дверь. Я дергаю Джамала за руку:
– Идем. Пора бежать из этой дерьмовой страны.
– Но… – Он растерян. – Почему ты не хочешь остаться и взять на себя руководство? Твои зрители пошли бы за тобой.
– С чего ты взял, что в этой войне будет победитель? Разве не видишь, что люди делают друг с другом?
Видя недоверчивое выражение на лице Джамала, я не могу удержаться, чтобы не привлечь его к себе и не поцеловать.
– Ах, милый, мне нужно многому тебя научить. – Я веду его к вертолету. – Нет, мы не останемся. Мы улетаем. Следующая остановка тебе наверняка понравится – это остров с отличными условиями для отдыха.
– А чем платить? Баксы еще будут где-нибудь принимать?
– Баксы? – Я уже в вертолете, тяну Джамала за собой. – Не волнуйся, я их скинула. У меня есть и китайские юани, и швейцарские франки, и новозеландские доллары, и даже биткоины «Харибо Гамми». Пока мы поднимались по лестнице, я обменяла всю зелень, да еще и вертолет успела нанять.
– Выходит, ты все предусмотрела.
– Не все. – Я снова целую его. – Я не предусмотрела тебя.
Сигналю пилоту, что мы готовы. Раскручиваются винты, машина взлетает, я прижимаюсь к Джамалу.
Думаю, он станет хорошим мужем. Он из тех мужчин, которые не бросают свою женщину, даже когда та взрывает мир к чертям. Мы будем жить на другой стороне планеты, на тихом зеленом острове, и наши дети вырастут сильными и здоровыми в стране, не терпящей мятежей, не позволяющей никому наживаться на недовольстве и розни.
Возможно, когда-нибудь наши дети посетят Америку, эту дырку в заднице мира, чтобы покопаться среди руин, а потомки любителей свар будут изумленно пялиться на наши воздушные суда, парящие над ними. Туземцы падут на колени, когда мы спустимся к ним, немногим выжившим в долгих междоусобных войнах, которые никогда не были по-настоящему нужны, но всегда были по-настоящему желанны. Охваченные благоговейным трепетом, эти дикари увидят, что такое подлинная цивилизация.
Восстанет эта страна из пепла или нет, мне совершенно наплевать.
Вертолет поворачивает в сторону заходящего солнца. За иллюминаторами в сгущающихся сумерках видны шикарные языки пламени. В огне весь город. В огне вся страна.
Я расскажу нашим детям, что была лучшей в своем деле. Пятнадцать лет кряду я была Марией, дающей искупление грехов своим приверженцам, и Кали, несущей им гибель.
Я выручала пятьдесят миллионов в год.
Я все еще страшно злюсь, что мне недоплачивали.
Прелести бытия
К пятнадцати годам Рю приучилась мерить свою жизнь переездами. Они разрушали свиток ее судьбы, отрывая от него фрагмент за фрагментом. Рю складывала очередной клочок пергамента так и этак, пока не получалось сюрреалистическое оригами. Вот эта фигурка – сгоревший коттедж, а эта – ржавый дизельный грузовик, катящий к югу. Снова отрываем, складываем. Теперь – многоквартирный дом без крыши.
Отрываем… складываем… Что вышло?
Гроб.
Отрываем… складываем…
Первый переезд случился, когда Рю было восемь лет. Родители продали крошечную ферму в долине реки Колорадо. Они были из хипстеров, которые в конце тысячелетия массово покидали города с их бессмысленным консюмеризмом ради более-менее естественного образа жизни. Папа и мама участвовали в движении «от фермы к столу» – выращивали органические микроовощи для закусочных на близлежащих горнолыжных курортах.
«Вот так и должны жить люди, – говорил отец. – Неспешно, дружно трудясь на земле».
Пожар на горах Марун и Треже уничтожил город Аспен. Когда рассеялся дым, на синем небесном фоне чернели огарки деревьев, в воздухе витал чад. Лыжные трассы занесло пеплом, а после завалило оползнями.
Рю тогда собирала «трофеи» на темных, как городища анасази[135], руинах миллиардерских особняков, ковырялась в мусоре среди бетонных фундаментов. Серебристый алюминий в булыжниках и застывших струйках. Блестящие стеклянные шарики. Яркие самоцветы – осколки витражных окон.
Поначалу мать и отец смеялись, глядя, как люди, бранившиеся из-за крапинок земли на мытой ботве редиса, бегут от инфернальной стихии, которой совершенно наплевать на их богатство. Отчасти злорадство было оправданным. Но пали и другие горные поселения: пожар стер живописные пейзажи, истончил снежный покров, задушил дымом летнее небо.
Может, родители и попытались бы продержаться, но испарение снега вызвало нехватку воды для полива, а вскоре исчезла вода и в доме – перестал пополняться водоносный горизонт. Старожилы ерничали над родителями Рю, купившими участок с сомнительными правами на орошение и дрянным колодцем.