– Я это чувствую, – произносит Амос. – Чувствую усилие, это стремление вверх. Чувствую попытку, пусть она и напрасная. Это так по-человечески – бороться, даже если дело безнадежно.
– Разве по-человечески? Мне всегда казалось, что по-человечески – это когда лапки кверху.
– Девочка, ты цинична.
– Я из циничного поколения.
– Так вот, я считаю, что часы достойны уважения. И твоего тоже. Они не сдаются. Так же, как и мы.
– Я бы их больше уважала, если бы они показывали по Цельсию, – говорит Мина.
Амос сухо смеется:
– Да, однако в той, другой стране граница не превышала бы… сорока градусов, пожалуй. Сорок, а не сто. Сколько дней с температурой за сорок? Да ни одного. Видите? Все наши приборы это подтверждают.
Мина трогает его за локоть:
– Не стоит нам торчать снаружи.
– Твоя правда. Просто я люблю смотреть. И думать.
Мина уводит Амоса от часов к боковому входу в здание госучреждения. Дверной проем завален мусором. Девушка, пока ищет ключи, ногой отшвыривает бумажные стаканчики и обертки от бургеров.
– И чего б тебе не носить обувь попрактичнее? – спрашивает Амос, давая пинка тряпке, которая выглядит так, будто бомжи вытирали ею задницу.
– Я и на каблуках невеличка.
Мина ковыряет ключом в замке и толкает плечом дверь. Та не поддается.
Это старомодная дверь с массивным стальным замком. Тяжелые ключи лязгают – Мина пробует их по очереди.
По мере того как окружающий мир становится все виртуальнее, Амоса все пуще манит и чарует материальное. Тяжелое, скрипучее, ржавеющее, клинящее. Оказывается, не так-то просто заменить материальный замок. Нужен человек, следящий за подобными вещами. Нужна функционирующая бюрократия, сообщество людей, организованное таким образом, чтобы мелочи не оставались без внимания. Кто-то должен заметить. Кто-то должен озаботиться. Кто-то должен поручить кому-то добраться по страшной жаре до указанного адреса, высверлить замок и поставить новый. Кто-то должен раздать новые ключи тем, кто еще пользуется дверью. Уйма вовлеченных людей, уйма человеко-часов, уйма согласований…
Материальное проникает сквозь трещины, и это неизбежно. Вот почему все важные здания теперь оснащены программируемыми замками, автоматическими RFID-пропусками в важные отделы важных ведомств, где сидят важные люди… Вот почему Амос и Мина сейчас открывают боковую дверь, над которой угрюмо нависают слова «БЮРО ЗЕМЛЕПОЛЬЗОВАНИЯ», точно клинопись на древней гробнице. Это бюро давно выпотрошили и бросили на съедение западным волкам, если верить ходящим в правительстве слухам.
Что касается всего здания, то несколько верхних этажей отданы военным подрядчикам, но там своя охрана, уделяющая Амосу и Мине внимания не больше, чем вот этим крысам, что разбегаются по коридору, когда наконец удалось отпереть дверь.
В коридоре сумрачно, верхнее освещение отсутствует. Лишь через прямоугольники высоких окон льется тусклое сияние светодиодных уличных фонарей; этого достаточно, чтобы добраться до лестничной клетки, заваленной мятыми и рваными офисными коробками, бумажными листами и объедками. Из темноты сочится аммиачный запах мочи.
Мина включает фонарик на телефоне. Тени носятся и ползают по стенам и лестницам. Луч освещает безумную полосу препятствий из офисного мусора, изувеченных столов и кресел на роликах – как целых, так и расчлененных. На лестничной площадке поджидает невредимый стол из серого металла, перегородив марш. Амосу с трудом удается протиснуться.
– Кто-то передвинул стол, – ворчит он.
– Никто его не двигал. Ты толстеешь.
Амос хочет возразить, но оступается и едва не падает в пролет. В последний миг успевает схватиться за перила.
– Осторожнее! – восклицает Мина. – Я тебе сколько раз говорила: нужно подыскать для офиса более подходящее место.
– Я в порядке.
– Как бы не так.
– Офис в порядке.
Она уже рядом, берет Амоса за предплечье и ведет к следующему маршу; свет ее телефона указывает путь. Амос отмахнулся бы, но втайне он рад ее близости. Рад слышать беспокойство в голосе девушки. Приятно чувствовать заботу. Приятно знать, что кому-то будет тебя не хватать, когда ты все-таки сорвешься. «Не в этом ли смысл жизни? – спрашивает он себя. – Чтобы потом по тебе горевали, а не поминали лихом?»
Вот и нижняя ступенька. Амос останавливается, задыхаясь от усталости. Даже в таком глубоком подвале ужас как жарко. Он вытирает лоб, переводя дух, затем стряхивает руку Мины и идет в угол лестничной клетки. Там расстегивает брюки.
– Сейчас? – спрашивает Мина. – Не потерпеть?
– Чем ты старее, тем проще твои удовольствия. – Он мочится.
– Ну не такой уж ты и старый.
– Достаточно стар, чтобы понимать: в моем возрасте надо пользоваться любой возможностью насладиться работой простаты. – Амос застегивает ширинку. – К тому же это отпугивает посетителей.
– Ну ты и свинтус!
– Мне больше нравится считать себя занудой. – Он втягивает живот и затягивает ремень. – Идем?
Они пробираются по лабиринту из офисного мусора, столов и кресел. Все это не годится для использования; все это мешает продвижению. В воздухе стоит ядреный аммиачный дух – у Амоса слишком капризный мочевой пузырь.
Путь приводит к двери с табличкой «Отдел регулирования». Она сразу поддается ключу. Внутри маленькая прихожая с исписанным граффити столом и сломанным креслом. За ней еще одна дверь, еще один замок.
Вторая комната не намного лучше первой, но в углу стоит воздухоочиститель, поэтому здесь не воняет. Складные стулья. Ветхий грязный диван. Небольшой инструментальный ящик, открытый, с молотками, гаечными ключами, отвертками и изолентой. Складной карточный столик. Серый линолеум. Старый телевизор с плоским экраном. Миниатюрный холодильник, кофеварка и пара литров воды завершают обстановку кабинета, из которого ведет еще одна дверь, с маленьким навесным замком.
Мина достает ноутбук, водружает его на стол, включает. Подсоединяет провод, ведущий к ретранслятору для сотовых систем; этот ретранслятор свяжет офис коммуникационными линиями с внешним миром. Амос разваливается на диване и снова вытирает лицо. Затем находит пульт от телевизора, теперь тоже подключенного к ноутбуку.
– О, гляди, наша любимая передача.
Это ток-шоу. Мужчина с дорогой стрижкой и в дорогом костюме смотрит в камеру и напористо вещает:
– Это коммунизм! Указывать нам, на какой машине ездить! Когда выключать свет! Как строить дом! ГДЕ строить дом! И каких размеров!
Он светловолосый, голубоглазый, с квадратной челюстью. Регулярно упражняется, чтобы костюм рельефно обтягивал мышцы. Загорелый альфа-самец… Или, может, уже появился новый термин для обозначения подобных существ? Английский – не первый, не второй и даже не третий язык Амоса. Жаргон – это всегда проблемно.
– …Решать за нас, где можно ездить, а где нельзя! Перекрывать улицы! Выселять нас! Это наша частная собственность, а ее у нас отбирают! Они разрушают Америку! Мы должны их остановить! Нам необходимы законы, чтобы защитить подлинных американцев, и именно этого я намерен добиваться!..
– Свобода! – подражает Амос, театрально размахивая рукой. – Коммунизм! – Теперь он дирижирует двумя руками. – Ненавистники Америки! Ненавистники свободы! Ненавистники христианства! Мы должны принять закон, который запретит им принимать законы!
Мина оглядывается:
– Это он про Калифорнию?
– Похоже на то. Когда сгорают дома, людям не разрешают строить новые в сельской местности, далеко друг от друга. Впредь никаких пригородов! Никакого разрастания! Никакой свободы! До чего же больно, просто слов нет!..
– Мне нравится идея насчет законов – чтобы больше их не принимать.
– Законы существуют для всех, кроме тех, кто их придумывает. – Амос рассеянно лезет в карман, находит пачку сигарет.
– Правда, что ли? – спрашивает Мина.
– Стариковский юмор.
Мина включает воздушный фильтр, Амос закуривает. Сигареты китайские, контрабанда. Табак, впрочем, приличный.
Амос кивает на телевизор:
– Расскажи-ка про нашего патриота.
Мине для этого не нужен компьютер.
– Тревин Кавейн. Йельский университет, потом Йельская школа права, – перечисляет она. – Два срока был конгрессменом от Партии свободы во Флориде, сейчас сенатор, якшается с республиканцами. Разумеется, обзавелся собственным телешоу.
– Они все теперь так делают.
– Они все теперь так делают, – повторяет Мина и продолжает: – Жену зовут Аманда. Трое детей: Максимиллиан, Андромеда, Хлоя…
– Что это? – прерывает ее Амос, указывая на экран.
Там новая сцена: толпа на окраине солнечной фермы. Тревин выкрикивает что-то о свободе, а люди распахивают ворота и бросаются крушить панели.
– Чем им солнечные батареи не угодили?
– Он выиграл последние выборы, шестьдесят пять процентов голосов, – невозмутимо продолжает Мина. – Президент его большой поклонник, и это, конечно же, взаимно. Пожертвования от «Эксон мобил», «Балтик петрос», «Америкэн фридом» и «Либерти альянс». Поддержка Совета надежных строителей безопасных домов, Энергетической независимости США, Института мышления, Американского института энергетической независимости и Фонда Дарвона. Его пиарщики – сплошь постоянные клиенты «Фридом нетворк». Рейтинги Кавейна растут, как и число его приверженцев. – Она кивает на толпу, громящую солнечную ферму. – И у него есть боевое крыло.
– И у него есть боевое крыло… – Амос затягивается сигаретным дымом и встает с дивана. – На этой ноте пора приниматься за работу.
Он подходит к кофеварке, вынимает бумажный стаканчик с жиденьким кофе, затем отпирает дверь рядом с ней.
За дверью в тошнотворно желтом свете сидит мужчина. Над его головой висит одинокая лампочка, рисуя тени на пустых стенах и бетонном полу. У мужчины руки за спиной пристегнуты наручниками к стулу. Кондиционер хрипит, загоняя в комнату прохладный, с запахом плесени воздух.
– Я как раз смотрел ваше шоу, – говорит Амос, внося складной стул и стараясь не пролить кофе. – Такая пафосная речь.