– Суйбянь, – ответила она.
Ван Цзюнь открыл задвижки и отодвинул широкое окно. В комнату ворвался прохладный ветер. Ван Цзюнь всмотрелся в оранжевое зарево тумана, высунувшись далеко в окно. Погладил губчатый органический экзоскелет здания, упругие соты отверстий. Внизу неясно виднелись силуэты рабочих, ползающих по поверхности гиганта. За спиной его продолжался разговор.
– Так что будем делать?
Он показал на датакуб:
– Мы всегда можем воткнуть его преосвященство в компьютер и спросить совета.
Ван Цзюнь насторожил уши. Ему хотелось снова услышать человека из компьютера.
– Китайцев не может заинтересовать сделка, даже если тело уже не существует?
– Может быть. Они бы стали держать кубик в ящике стола, как безделушку-пылесборник. Если далай-лама не перевоплотится, их вполне это устраивает. Одной головной болью меньше.
– Может, мы все же его сможем на что-нибудь выменять?
– Боюсь, его ценность невелика. Если даже он перевоплотится, что нам с того? Пока это начнет сказываться, еще двадцать лет пройдет. – Он вздохнул. – Торговые переговоры начинаются завтра. Похоже, что операция с треском провалилась. Уже поговаривают о том, чтобы выкинуть нас до начала переговоров. Ну, он хотя бы ЕС не достался.
– Что ж, я буду рада вернуться в Калифорнию.
– Ага.
Ван Цзюнь отвернулся от окна и спросил:
– Вы его убьете?
Они переглянулись. Мужчина отвернулся, что-то буркнув. Ван Цзюнь не стал отвечать на грубость этого человека, а сказал:
– Я есть хочу.
– Он опять хочет есть, – пробормотал мужчина.
– У нас сейчас только полуфабрикаты, – сказала женщина.
– Син, – ответил Ван Цзюнь.
Женщина пошла на кухню, а Ван Цзюнь не сводил глаз с темно-синего кубика на полке.
– Холодно, – сказал мужчина. – Окно закрой.
Ван Цзюнь вдохнул аромат еды, готовящейся в кухне. В животе заурчало, но он пошел к окну.
– Ладно.
Туман прилипал к телу, пока сам Ван Цзюнь прилипал к надстройкам биологического города. Пальцы вцеплялись в губчатую сотовую кожу, далеко внизу слышался знакомый шум Чэнду, но через густой туман города не было видно. Послышались ругательства – Ван Цзюнь посмотрел вверх. Свет обрисовывал контуры красивой женщины – похожей на китаянку, но не китаянки – и мужчины, всматривающихся в темноту из окна роскошных апартаментов.
Ван Цзюнь сильнее вдвинул кулак в сотовую стенку и помахал им свободной рукой, а потом полез дальше, вниз, с уверенной легкостью обезьяны. Снова посмотрел вверх – мужчина вылез из окна, женщина втащила его обратно.
Он продолжал спускаться, скользить глубже в туман, навстречу безопасности далекой-далекой мостовой. Встретил группу строителей и биороботов, трудящихся в ночную смену. Они все висели на ниточках, и лишь он один рисковал спускаться по шкуре этого создания без страховки. Мрачные взгляды скользнули по нему, но никто не остановил. Какое им дело, если Ван сорвется и рухнет на бесконечно далекие булыжники?
Он миновал их, спускаясь дальше. Когда он снова поднял голову, высматривая одинокое окно, из которого начал спуск, его уже не было. Скрылось в густом холодном тумане. Наверное, мужчина и женщина за ним не полезут. У них есть более важные заботы, чем ловить на мокрых улицах Чэнду одинокого мальчишку-нищего с бесполезным датакубом. Он улыбнулся про себя. Соберут вещи и уедут в чужую страну, а он останется в Чэнду. Нищие всегда остаются.
Руки начали дрожать от напряжения, спуск продолжался. Ван Цзюнь даже и представить не мог, что это будет так долго. Пальцы впивались в губчатую биомассу кожи Хуоцзяньчжу, выискивая очередной упор. И размеры этого ядра оказались больше, чем ему могло показаться. Болели суставы пальцев, дрожали мышцы. На этой высоте было холодно даже в неподвижном ночном воздухе. Влажный туман и сырые губчатые стены, за которые он цеплялся, холодили пальцы, и онемевшие руки не чувствовали, насколько хорош или плох захват. Приходилось внимательно смотреть, куда ставишь руку, на каждой выемке искать устойчивости и безопасности.
Он в первый раз подумал, сколько еще выдержит до того, как сорвется. Слишком долгим был спуск, и холод пробирался все глубже в кости. Уже разошелся туман, и показались огни Чэнду, раскинувшиеся внизу. Его решимость почти сошла на нет, когда Ван увидел, как высоко он над городом.
Он в очередной раз перехватил руку, перенес на нее вес, и тут губчатая масса поддалась, и Ван Цзюнь вдруг закачался над городом на одной слабеющей руке, а под ним бешено вертелись огни Чэнду. Он отчаянно стал нащупывать новый упор для руки, вбил ноги покрепче в губчатую поверхность, нашел упор. Увидел то место, где соскользнувшая рука выдрала кусок стены, – из дефектной пробоины закапала млечная кровь биоструктуры. Сердце быстрее забилось при взгляде на рану Хуоцзяньчжу, откуда выделялась слизь, и он представил себе, как соскальзывает и падает, расплескивается по мостовой, а кровь в считаные минуты скатывается в ливневую канализацию. Изо всех сил постарался овладеть собой, хотя руки дрожали и Ван чувствовал себя на грани срыва. Он заставил себя двигаться, спускаться, искать хоть малейшего облегчения в самом процессе спуска, крохотную надежду выжить на жесткой шкуре ядра.
Он разговаривал с собой, говорил себе, что уцелеет. Что не упадет, не разобьется об уличный асфальт. Не упадет Сяо Ван. Нет, даже не Сяо Ван, он уже не малыш Ван. Он Ван Цзюнь, Солдат Ван. Изувеченный, скрюченный, Солдат Ван выживет.
Он улыбнулся про себя. Выживет Ван Цзюнь!
И он стал спускаться дальше, повисая на дрожащих руках и онемевших пальцах, осторожно и тщательно выбирая упоры, и наконец, когда начал уже думать, что больше не может, нашел дыру в шкуре Хуоцзяньчжу и закинул свое тело в безопасность трубопроводов живого сооружения.
Стоя на твердой поверхности, он обернулся и выглянул на раскинувшиеся огни Чэнду. Еще несколько лет – и весь Чэнду будет поглощен разрастающимся ядром. Интересно, куда тогда деваться нищему мальчишке. Останутся ли улицы открытыми для таких, как он?
Сунув руку в карман, он нащупал твердые грани датакуба. Вытащил его, уставился на идеально гладкую синеву поверхности. На совершенные геометрические формы. Страшно даже подумать о человеке, что живет внутри. Он взвесил кубик на ладони. Легкий. Слишком легкий, чтобы человек уместился там целиком. Вспомнился короткий разговор с далай-ламой в темном зале при мерцании мониторов. Крепко сжав кубик, он придвинулся к краю трубы. Внизу лежал Чэнду.
Ван Цзюнь замахнулся. Отвел руку назад, чтобы запустить далай-ламу в его кремниевой клетке в пустой воздух. Вот так – взлететь по дуге и падать, пока не разобьется о далекую землю и не освободится, чтобы начать новый цикл перерождения. Остановился в замахе, потом метнул кубик. И когда рука закончила движение, датакуб с далай-ламой все так же лежал на ладони. Гладкий, синий, невредимый.
Ван Цзюнь подумал. Погладил кубик, ощущая его контуры. Потом сунул обратно в карман, вцепился в шкуру Хуоцзяньчжу и вывалился наружу. Лез и улыбался, вставляя пальцы в живую плоть здания. Интересно, сколько еще придется лезть и окажется он внизу целиком или в виде кровавой каши. Еще очень далеко внизу лежал Чэнду.
Датакуб был в кармане. Если упасть, он разлетится, и далай-лама окажется на свободе. А если Ван Цзюнь выживет? Тогда он на какое-то время оставит кубик себе. Далай-лама там спит и наверняка не будет возражать поспать дольше. А еще, подумал Ван Цзюнь, кто в целом мире среди самых важных людей мог бы сказать, как он, что далай-лама у него в кармане?
Девочка-флейта[89]
Девочка-флейта съежилась в темноте, сжимая в маленьких бледных руках прощальный подарок Стивена. Мадам Белари будет ее искать. Слуги станут рыскать по замку, словно одичавшие псы, станут заглядывать под кровати, в чуланы, за винные стеллажи, вынюхивая ее. Белари не знала потайных убежищ девочки-флейты. Ее всегда находили слуги. Белари просто бродила по залам, а слуги отправлялись на поиски. Слуги думали, будто разнюхали все ее укрытия.
Девочка-флейта пошевелилась. Неудобная поза отзывалась болью в хрупком скелете. Девочка-флейта потянулась, насколько позволяла теснота, и вновь свернулась в клубок, воображая себя кроликом, вроде тех, что Белари держала в клетках на кухне: маленькие и мягкие, с теплыми влажными глазами, они умели часами сидеть и ждать. Не обращая внимания на болезненные протесты скорченного тела, девочка-флейта приготовилась ждать.
Вскоре придется вылезти, иначе мадам Белари потеряет терпение и пошлет за Бурсоном, начальником охраны. Бурсон приведет своих шакалов, а те начнут охоту, проверяя каждую комнату, разбрызгивая по полу феромоны, пока не пройдут по ее неоновым следам до самого убежища. Придется вылезти прежде, чем появится Бурсон. Мадам Белари наказывала ее, когда слугам приходилось тратить время на отмывание феромонов.
Девочка-флейта снова пошевелилась. Начали болеть ноги. Интересно, могут ли они сломаться просто от напряжения? Иногда ее тело ломалось по самым неожиданным причинам. Легкий удар о стол – и готово, а Белари бушует, потому что с ее имуществом неосторожно обращаются.
Девочка-флейта вздохнула. На самом деле, пора было вылезать, но ей все еще не хватало тишины, не хватало одиночества. Ее сестра Ния никогда этого не понимала. А вот Стивен… он понимал. Когда девочка-флейта рассказала ему о своем убежище, он простил ее, как она решила, по доброте. Теперь-то она знала правду. У Стивена были секреты посерьезнее, чем у глупой девочки-флейты. Серьезнее, чем кто-либо мог представить. Девочка-флейта повертела в руках крошечный пузырек, чувствуя гладкую стеклянную поверхность, представляя янтарные капли внутри. Она уже скучала по Стивену.
Снаружи раздались шаги. Металл глухо царапнул о камень. Девочка-флейта выглянула через щелочку в своей импровизированной крепости. Внизу раскинулась кладовая замка, заваленная сушеными припасами. Мирриам снова искала ее и теперь возилась с охлажденными ящиками шампанского для сегодняшней вечеринки Белари. Ящики шипели и сочились туманом, а Мирриам пыталась сдвинуть их и заглянуть в скопившуюся за ними темноту. Девочка-флейта знала Мирриам с тех пор, когда они еще были детьми и жили в городе. Теперь у них не осталось ничего общего.