Было прохладно и ясно, как бывает в октябре. Жеребят еще не выпустили в левады, каждая из которых была по гектару. С неба на левады медленно, как снег, опускались сотни и тысячи чаек. Они собирались в огромные воронки, кружились и опадали на землю. В девять часов конюхи выпустили четыре десятка гнедых и серых жеребят, и этот табунчик весело врезался в белое море чаек. Какая началась кутерьма! И не сразу кончилась, длилась, шумела негромко, как ливень.
Через час Сережа встретился с Андреем Соколовым — заместителем директора по коневодству.
— Я представлял вас старше, — приветствовал Сережу начкон.
Сережа спросил, как идут дела, и тот начал отвечать на вопрос — с графа Орлова-Чесменского, который вывел знаменитого рысака. Три часа отвечал.
Сережа узнал, что за милосердное отношение к пленным турецкий султан продал своего лучшего арабского жеребца графу всего за шестьдесят тысяч серебром. Орлов, опасаясь моря, велел вести жеребца в Россию сушей под охраной солдат и грамоты султана. Именно этот жеребец и стал отцом-основателем породы орловских рысаков.
Но Сережу поразила не сама история орловского рысака, и даже не то, как начкон рассказывал о ней. Сначала он смутился, поскольку по-репортерски приехал — на полчаса. Но Андрей говорил так толково, точно и с таким удовольствием, что Сережа без передыху начал строчить в блокнот.
Они сидели на трибунке в прозрачном, с большими аквариумными стеклами кабинете, откуда смотрели, как мастера-наездники проминают лошадей. Трибунка, одновременно судейская, находилась над конюшней тренерского отделения, у финиша бегового круга. Сережа понимал, что Соколов не первый раз делает это, но люди, сидевшие вокруг наездники, отработавшие лошадей, конюхи, забежавшие на пять минут, молча, с какими-то отстраненными улыбками слушали его, как слушают в детстве старинные сказки. Может быть, они все это уже знали от отца Андрея — бывшего директора конезавода Александра Васильевича Соколова. И все равно слушали снова… Сережа тогда подумал: что здесь такое? что происходит? Подобной заинтересованности в предмете своей работы он не встречал ни на одном производстве. Не было похоже на завод, с его отчужденной атмосферой, подсчетом расценок и норм выработки.
Сережа уже знал, что отец начкона, Александр Васильевич Соколов, был уникальной личностью — хороших кровей. Он создал одно из лучших предприятий в стране, получив за это Золотую звезду Героя Социалистического Труда. Но он мог встать на заседании какого-нибудь партийно-хозяйственного актива и выступить против парадной раздачи наград и знаков, мог вспылить и испортить благостную картину производственных успехов, назвав вещи своими именами. Независимость Соколова раздражала руководство областного комитета партии. В прессе появилась статья, в которой говорилось о головокружении от успехов у директора конезавода. От должности Соколова-старшего отстранили.
Вскоре Сергей познакомился с Александром Васильевичем. Что-то было в нем такое мощное, библейское. Характером он напоминал «Моисея» Микеланджело. Наверно, три тысячи лет назад люди и были такими. Красивый, высокий, статный. Коротко постриженные волосы, выразительный взгляд темно-карих глаз, волевой подбородок, тонкие черты лица.
Так вот, в газете появилась статья — это был 1984-й, последний «невинный» год империи. Сергей нашел этот номер и прочитал материал. Там не было упомянуто ни одной веской причины для увольнения директора преуспевающего предприятия, одного из лучших в стране. Суть претензий сводилась к вопросу: почему Соколов советский хозяйственник, а не шведский социалист? За демагогию можно было поставить «отлично», за все остальное — «достойно сожаления». Журналист выполнил заказ партии и получил премию. Соколов был возмущен. А что он сказал на последнем заседании партийно-хозяйственного актива области? «Урал не позорьте!» И всё. Но сознание руководителей региона помрачилось вместе с разумом. Как темнело «светлое будущее», до которого, оказывается, всё дальше и дальше, а не рукой подать.
Старший Соколов уехал в город Сим Челябинской области, на свою родину. Рассказывали, будто вышел из дому в пижамных штанах, надетых поверх костюмных брюк, чтобы не запачкать их в дороге. Вот если бы он напоказ так оделся, в духе времени, а то всего лишь от грязи. На родине встретился с молодым директором совхоза, который был таким же мечтателем, как Александр Васильевич в молодости. В Симе они создали другой конный завод. Было такое ощущение, будто Соколов-старший ни шагу напрасно не сделал.
Создав завод в Симе, Александр Васильевич вернулся. Он принимал Сергея у себя дома, в новом двухэтажном особнячке из красного кирпича. Угощал обедом и наливал ему одну рюмочку за другой. Ему уже было за семьдесят. Позднее Сергей заметил: Александр Васильевич, когда оставался один, мог позволить себе опустить плечи и сгорбиться, а если кто-то заходил, сразу выпрямлялся и поднимал голову.
Эти встречи нельзя было назвать беседами, скорее пятичасовыми монологами Соколова-старшего. В столовой — простая советская мебель, шторы, половички, и всюду — барельефы, картины и фотоснимки лошадей.
Сережа помнил: уже в ту первую встречу, после трибунки, без свидетелей, сын Соколова-старшего Андрей поведал ему историю лошади.
Гипноз царил на заводе в 1960-х годах. Это был гнедой орловский жеребец, компактный, собранный, с чуть удлиненным телом, что отличает рысака от верховой лошади, с длинной шеей и лебединым затылком. Красавец!
Это было тяжелое для лошадей и лошадников время — хрущевское. Конезаводы закрывались, рысаки отправлялись на мясокомбинаты, а коннозаводчики спивались от невыносимой тоски и боли. Пермский обком партии уже принял решение о закрытии конезавода № 9. Но тут случилось непредвиденное: Гипноз великолепно пробежал в столице, став звездой московского ипподрома! Александр Васильевич Соколов мгновенно воспользовался случаем, подошел к Буденному, тому самому, что командовал Конармией во время Гражданской войны, и тут же организовал от его имени телеграмму в Пермский обком партии. В телеграмме Буденный выразил восхищение пермской лошадью и тем, как организована работа на конезаводе № 9. Решение о закрытии предприятия отменили. Буденный все-таки… Таким вот образом Гипноз спас родной завод.
Но нет, нет, Гипноз не сошел с ума, он возмутился! Он был разъярен тем, как с ним обращались на московском ипподроме, тамошними порядками содержания лошадей. В Перми он привык к другому подходу — требовательному и серьезному, внимательному и доброму. А в столичной жизни было иначе — практиковались покупные заезды, с лошадьми обращались жестоко. Какой спорт, когда его постоянно ставили на призы и заставляли бежать в полную меру, на пределе возможностей.
Кончилось все тем, что Гипноз перестал подпускать к себе людей, бесился, катался по полу в деннике или леваде, зубами рвал свою грудь.
Гипноз еще много лет прожил на конезаводе, где потом и умер. Но участие в бегах и другой активной жизни предприятия уже не принимал. То гонялся за другими лошадьми, то за воробьями — ему было все равно. Его не трогали, он доживал свое.
Сережу потрясла история лошади и директора завода. Он решил написать об этом, но целых три года не мог закончить очерк, поскольку стеснялся провести между судьбами героев параллель, которую ясно видел. Ходил, как загипнотизированный.
Почему жеребца так назвали? Сам Александр Васильевич рассказывал Сереже, что ходил как под гипнозом. Директор был уверен, что через Горлинку, мать жеребца, в Гипнозе состоялось накопление кровей знаменитого в прошлом жеребца Зенита, который родился в 1894 году.
Горлинку Соколов вычислил, искал долго, пока не нашел в каком-то хозяйстве. Привез в Пермь, как царицу. Лошадь была счастлива — приличные слуги, хорошие манеры. Она слыла кобылой строгой и своенравной, но отходчивой. С ее-то кровью…
Позднее Сережа прочитал у Бутовича, знаменитого русского коннозаводчика, что Зенит при одном только взгляде на него вызывал редкое чувство доверия. Александр Васильевич, поклонник Зенита, был уверен, что Гипноз ведет свою линию от него. Сережа видел фотографию Зенита, не в спортивном, а в заводском теле, когда лошадь уже оставила ипподром, закончила призовую карьеру и перешла в производящий состав. Зенит был серой масти в яблоках, а к старости стал совсем белым. Лошадь принадлежала знаменитым князьям Вяземским. Оценка Бутовича была точной. Александр Васильевич знал, что в Горлинке есть капелька кровей Зенита. Он ждал этого жеребенка и ходил, как под гипнозом, еще до его появления. В России XX век прерывал цепи, ведущие в будущее. И эта капелька аристократических кровей сохранилась волею судьбы и обстоятельств, а не в результате целенаправленной работы. Разрешиться Горлинка должна была только богатырем.
«27 мая директор осматривал новые лошадиные владения — те, что возле маточного отделения, за ручьем, — писал журналист Бородулин. — Тихон Дмитриевич Бердников, проживавший с семейством в двух денниках маточного, доложил, что желаемый предмет и сила высокой крови…
— Да как не ожеребилась… Заглянем, не скажу ничего, примета плохая».
Соколов вспоминал потом: «Вроде уши не понравились, какие-то косматые и небольшие. И сам коротенький-коротенький, и шерстка длиннее, чем обычно. Говорю: ох, мусорный жеребенок родился. И плюнул». Тут Сергей добавляет: плюнул он три раза, в сторону. Бердников тоже плюнул три раза. И тоже в сторону.
Сережа так и не провел параллель между Соколовым и Гипнозом, весь извелся, но очерк закончил. И перешел в областную газету «Пармские новости». Привез текст сыну бывшего директора, тот прочитал и говорит: «Все нормально, но тут есть еще вот что…»
Андрей, сын Соколова, привел Сергея к себе домой и показал стопы тетрадей. И начал рассказывать про Якова Бутовича. Так на свет явилась одна из самых таинственных и объемных рукописей XX века.
Азербайджанец рассказывает: «Заходит человек, с лицом таким противным-противным, как у армянина…» И чего это я вдруг вспомнил? Я, кажется, много думаю о национальной неприязни.