На следующий день редактор сообщил мне о полученной из ГУВД информации: Ахмед Магомедович Дадаев задержан пермской милицией по обвинению в изнасиловании.
Я сидел за своим письменным столом в позе постижения реальности. Мне надо было писать для редактора объяснительную записку, почему я без уважительной причины отсутствовал на работе в течение целого дня. А Матлин, начальник, потребовал, чтоб я написал ему клятву «не посещать более никаких фуршетов, банкетов и других табуретов». Господи, ну какие фуршеты, когда я дома напился!
Я написал клятву, потом ответил на один звонок. Старуха какая-то, видимо, номером ошиблась: «Я попала к Ивановым?.. Нет? (долгая пауза) Ну скажите тогда, сколько сейчас времени?» — «Двадцать минут четвертого» (пауза) — «Дня?»…
Ну и ради чего после этого жить?
Когда я вышел из здания ЗС, увидел радостного полковника Лесовского. Чему он всегда радуется?.. К этому времени я уже был уверен, что Лесовский — псевдоним: навязчиво красивый, как у евреев, сбросивших родительское имя. Помните — Светлов, Каменев, Троцкий…
— Сейчас был в политическом клубе «Диалог». И почему это Ленина у нас хулят больше, чем за границей? Там к нему относятся с почтением… — неожиданно сказал он.
— Потому что в России Ильич больше всего нагадил, — злорадно поддержал разговор я.
Лесовский пошел рядом со мной, доказывая, что двигался ко мне с человечными намерениями. Говорил опять торопливо, заглядывая в глаза, которые я то и дело отводил. Господи, зачем ему эта длиннополая шинель? Мимикрия агента ГБ? Милые комплексы детства?
— Я был в СИЗО, — рассказывал он мне, — добился, чтобы Ахмеда перевели в более приличную камеру. Там такое перенаселение, как в Китае. Вы знаете об этом?
— Да. А как вам это удалось? Попасть в СИЗО, да еще договориться о переводе в другую камеру? А главное, зачем это вам?
— А вы знаете, это ведь вы его посадили, — неожиданно резко сказал Лесовский и стал поперек дороги, пристально глядя глаза в глаза.
Я машинально остановился тоже — передо мной танцевал сумасшедший. А кто иначе?
— Что вы имеете в виду?
— Все очень просто: если бы вы не написали статью о Дадаеве, то сейчас он был бы на свободе.
— То есть вы хотите сказать, что моя статья привлекла к нему внимание органов?
— Да нет, думаю, что органы и так им занимались, но не стали бы трогать без нужды.
— Так в чем же дело? — уже осторожнее спросил я.
— Понимаете, дело в том, что вы создали положительный образ чеченца, в то время как федеральные войска ведут бои с чеченскими боевиками… Понимаете?
— И они решили разрушить этот положительный образ, обвинив Ахмеда в изнасиловании и посадив в тюрьму?
— Все люди совершают преступления, конечно разные по значимости… Если пристально следить за человеком, то даже провокаций устраивать не надо — все грешны.
— А вы что, специалист по слежению?
— Я полковник казачьих войск, — ответил он, глядя своими голыми безумными глазами в мои — красные, похмельные и злые.
— Ладно, казак, — кивнул я головой, — где же твой конь и шашка? В стереотрубу смотреть — не в поле махаться…
Я резко развернулся и пошел дальше. Изнасилование — самая позорная на зоне статья. Но это раньше за нее «опускали». И зачем это сказал мне он, Лесовский? Он выдал себя! Или ему уже незачем скрываться… Может быть, вербует? Поясняет, кто он и откуда…
Да, Ахмед, это тебе не лошадей воровать!
Я покурил на кухне, выпил корвалола и лег спать. И мне снился сон. Будто я шел по шаткому дощатому мостику, и он вдруг рухнул, и я полетел вниз, навстречу своей кошмарной смерти. И вдруг кто-то сказал, кто-то шепнул мне в ухо, чтобы я не боялся, что мне не суждено разбиться о камни. И я открыл глаза, увидел над собой в темной голубизне, окаймленной легким огненным туманом, блестящую пленку звездного неба.
Потери.
«Сборник сведений о потерях Кавказских войск во время войн горской, персидских, турецких 1801–1885»: общие боевые потери российской армии на Кавказе: убитыми 804 офицера и 24143 нижних чина, 13 генералов, ранеными 3154 и 61 971, пленными 92 и 5915. Не включены умершие от ран или погибшие в плену. Кроме того, число умерших от болезней в три раза превышает, по мнению составителей сборника, число погибших на поле боя. С 1801 по 1830-й потери не превышали нескольких сот человек в год и были связаны с отражениями набегов. Ситуация изменилась с 1828 года, с провозглашением Кази-Муллы имамом Чечни и Дагестана, в 1829 году он объявил газават. Потери в деле под Дарго превысили потери за всю войну с Персией в 1826–1828 годах. Погибали почти полностью гарнизоны и черноморские форты. С 1856 года генерал Барятинский начал с трех сторон концентрическое наступление, войска перешли на нарезное оружие, усилили блокаду. 25 августа 1859 в ауле Гуниб сдался Шамиль (Восточный Кавказ).
21 мая 1864 года войска заняли последний черкесский аул (Западный Кавказ), этот день считается днем окончания Кавказской войны.
Журнал «Родина», 1994 год.
Это случилось в холодный ноябрьский вечер. По заснеженной, по сверкающей снежной нищетой улице осторожно передвигалась маленькая женщина. В одном месте, у яркого фонаря, она наклонилась, прихватила горсть снега и поднесла к глазам: «Я — обогатительная фабрика, я — тот жир, к которому прилипают алмазы…» Наверно, не надо было быть профессиональным психиатром… Осенний ветер не щадил лицо старухи, одетой не по сезону — в синюю курточку, желтую вязаную шапочку и черные резиновые полусапожки.
На перекрестке она увидела матовую вывеску над входом в районный отдел милиции, светившуюся красными буквами.
— Что случилось, мать? — спросил милиционер, когда женщина начала отогревать руки в коридоре.
«Молодой еще, — подумала старуха, — не обозленный…»
— Да вот, милок, выпустили из спецприемника, а идти некуда. Где-то здесь живет двоюродная сестра, адреса не знаю.
— Ничего, сейчас помогу, — кивнул дежурный с той стороны толстого стекла. — Говори имя-фамилию.
И действительно, милиционер взял телефонную трубку, начал пробивать «родственницу» по адресному столу УВД.
— А сама-то где раньше жила?
— Так с 1954-го всю жизнь просидела по лагерям — «за карман». OOP я — особо опасная рецидивистка. Да ты спроси в березниковской колонии, меня там все знают. Нынче освободилась и лето прожила в Иранском интернате для престарелых, а в сентябре сбежала.
— А чего сбежала-то?
— Так это, всего только корочку хлеба в день давали… Вот и ушла на вокзал жить.
— Возьми адрес сестры, — протянул сержант бумажку, — и тысячу рублей — на троллейбусе как раз доедешь до места.
«Нет-нет, — подумала Раиса Быкова, — я лучше пачку «примы» куплю, а до сестры и так доеду».
— Дай тебе Бог здоровья, — тихо произнесла она, в последний раз посмотрев на молодого сержанта.
«И в милиции встречаются люди, — вспомнила она свою жизнь, — но редко».
Милиционер, совсем пацан, мог бы выгнать старуху на улицу, но не сделал этого. Может быть, он еще не осознавал, но уже чувствовал милосердие как самый короткий путь в мироздании — к Богу, истине и смыслу жизни. Или предчувствовал.
Утром, 18 ноября, заместитель прокурора города Вера Никифоровна Шарова, зайдя в кабинет, сразу вызвала к себе Боброва. Через пять минут в дверях появился молодой следователь в очках с золотистой оправой. Стройный, уравновешенный (самоуверенный, как считала Шарова).
— Александр Васильевич, сегодня в частном доме по Сосновой, 6, обнаружен труп хозяина — Сергея Верхоланцева. Эксперты насчитали тридцать четыре удара топором… Он валялся там же, в крови. На осмотр выезжал Николай Минаев, провел его хорошо, детально. Соседку, которая труп обнаружила, допросил. Вы прибыли к нам недавно, всего полгода назад, вот и покажите, на что способны. Будете руководителем группы.
В тот же день следователи прокуратуры, сотрудники уголовного розыска, участковые и эксперты были брошены на поиски неизвестного и предельно жестокого преступника. Голова убитого напоминала мясной фарш.
Сергей Верхоланцев жил один. С год назад жена от него ушла — с двумя детьми (двое других, оставшихся с отцом, сбежали к матери недавно, прихватив папашину зарплату). Следователь Александр Бобров месяц назад вернулся из Чечни, но тридцать четыре удара топором всё равно его удивили — это намного больше, чем надо для обыкновенного убийства.
Соседка Верхоланцева, пенсионерка Валентина Николаевна, жила во второй квартире этого одноэтажного дома. В тот день, 15 ноября, около 20 часов, она услышала, как за стеной что-то упало, и потом все затихло. Утром она увидела выбитую раму соседского окна, но только 17-го решилась залезть в черный проем.
Николай Минаев уже выяснил, что Верхоланцев был неоднократно судим за хулиганство и в том же 1996-м получил два года исправительных работ за то, что ударил титановой монтажкой по голове незнакомого ему мужика. Перепутал, как утверждал, с другом, который стащил бутылку водки. Бобров только вздохнул: если бы суд приговорил Верхоланцева к лишению свободы, то сегодня он был бы жив.
Григорий Рощин, старый опер «по тяжким», выслушал Александра, не перебивая. В это время за ним «числилось» еще тринадцать дел, все убийства.
— Да ты не бойся, Саша, раскроем, поймаем, расстреляем где-нибудь во дворе…
Он говорил с невозмутимостью обреченного на подвиг службиста.
Бывшая жена Верхоланцева жила с детьми в одном из районов области. Туда и выехала на следующий день оперативно-следственная группа: обыск, отпечатки пальцев. А по приезде выяснилось, что объявился брат убитого, который сообщил, что в тот вечер он видел, как Сергей вышел из автобуса с женщиной, одетой в синюю куртку и желтую шапочку.