оизнес он слова Пушкина. Сидевшая рядом с ним в троллейбусе женщина покосилась на него и, видимо, на всякий случай отодвинулась на самый краешек сиденья.
Сергей попытался вспомнить, чтоб хоть раз применил Александр Васильевич иронию или ухмылку в оценках — и не вспомнил. Конечно, стёб хорош против самодовольства и лицемерия, но самого автора он расслабляет и путает, как и слушателей. Говорят, Ельцин обладал харизмой. Когда ты боишься человека или завидуешь ему, он харизматик. Получается, любой, кто готов напасть или отомстить по злопамятству, это харизматик. Одно дело — чужое своеволие, другое — благодаря кому-то вдруг заметишь и удивишься: куда это мои капризы подевались?
Чем удовлетвориться.
В первой кавказской кампании столкнулись еще не знакомые, еще чужие друг другу народы — сила тогда и служила источником права. Сегодня победитель не может рассчитывать на смирение поверженного противника, ибо последний и сам одной милостью не удовлетворится. Слишком многое изменилось в мире.
Милость победителя.
«Я армии штабс-капитан Клингер» (Иван Клингер, офицер, 2,5 года в плену, в двойных кандалах и с цепью на шее). «В течение двух лет пленные убывали и прибывали, а я все оставался (вначале торговались о цене, потом об обмене на родственников, которых отправили в Сибирь)… Глубокое раздумье овладело мною, я просиживал целые дни с утра до вечера почти неподвижно и вдохновлялся какою-то особенной силой, углубляясь мыслию во все случайности, которые мне могли предстоять. Результат мышления решил мне, что делать, его я поставил себе в обет священный. И потому я положил: не говорить ни слова ни днем, ни ночью даже с самим собою, ничего не писать, не двинуться с места ни на волос по воле неприятеля, покуда на ногах кандалы, а если их когда-либо снимут — не выйти из сакли, покуда не дадут приличной одежды. Если дадут одежду или белье чужие — не брать: оно милостыня, разве насильно оденут. Если даст хозяин и новое, и из своих рук — взять, если старое, хотя бы и починенное — не брать. Если в пищу дадут один хлеб — не есть, хотя бы умер, а если к нему будет приличная прибавка: мясо, чай, сыр, яйца — то есть, но не все, ибо азиатское приличие требует оставлять что-либо. Словом: во всем, что от меня потребуют или мне предложат — действовать согласно своему положению, то есть отвечать до известного времени — молчанием и неподвижностью. Война началась… В Чечню привели, ведите же назад сами…»
Журнал «Родина», 1994 год.
Мы сидели в отделе социальных проблем «Пармских новостей», курили и тихо пытались решить проблему войны и мира. Ну и что? Толстой написал четыре тома «Войны и мира», а Ельцин — указ на одной страничке. И кто победил? Паша Алохин.
В углу Марина Вяткина читала очередное письмо в редакцию. Похоже, она дочитала его до конца, распустила волосы, как Магдалина, и начала каяться. Оказывается, она еще полгода назад познакомилась в поезде с попутчиком, молодым джентльменом, и скрывала этот факт от коллег, как позорный поступок.
— Читайте! — вскрикнула она в отчаянье — и бросила письмо нам. Ну мы сразу бросили Толстого…
«Добрый день, Марина, — писал джентльмен, — помните песню Высоцкого: «Не пройдет и полгода, как я появлюсь»? И вот он — я, бывший транзитный пассажир с популярным именем Ваня. С огромным приветом и букетом воспоминаний.
Марина, довольствуясь тем, что нашу встречу определила ничтожная случайность, я отдаю себе отчет в том, что превратности судьбы порой оставляют неизгладимый осадок в душе человека. Так это случилось в том железнодорожном купе, где произошла наша судьбоносная встреча.
Интивное предчувствие и мужская доверчивость уверовали меня в положительности выбранного варианта. Тем не менее, Марина, нас разделяют многие километры, которые, возможно, сыграют роковую роль в твоем воображении. Но, на мой взгляд, для всего нежного и доброго, чистого и одухотворенного преград не существует. Поэтому, думаю, уже этот год можно считать основоположником того, где, когда и как сойдутся наши исстрадавшиеся души. А пока можно обойтись взаимно-регулярной перепиской, поскольку ничего более предложить не могу: моя транзитная поездка завершена — вагон загнан в тупик. Впредь обещаю быть более откровенным.
Ваня Долгушин из Кунгурской колонии общего режима».
В комнате стояла тишина, будто поезд еще только точкой появился на горизонте.
— Он злоупотребляет вводными словами, — покачал головой Сережа.
— Что такое «интивное предчувствие»? — спросил я Марину.
— Скорее всего, это новообразование — из «интимного» и «интуитивного», — предположила она.
— А «неизгладимый осадок»? — поднял голову Сережа. — Марина, что случилось в том железнодорожном купе?
— Для доброго и нежного, чистого и одухотворенного преград не существует!
Красавица Марина вульгарно хохотала. Грохотал поезд.
Ответное письмо Ване мы написали вместе.
Позднее, когда начались выборы в Госдуму, злые языки утверждали, что на рекламу собственной акции «Учитель года» Павел Владимирович потратил больше денег, чем на годовые стипендии победителям конкурса работников образования. Но я-то знал наверняка: это утверждают они — черные пиарщики Ирины Каслинской, железной леди пермской прессы.
Мы, журналисты, на происходящее не роптали, поскольку ездили много — и не такое случалось видеть. Возвращаясь с какого-нибудь «балла» по случаю предвыборной кампании, в редакции тихо сетовали: «Угощали бедно, зато список спонсоров занял пол сценария…»
Потом коллеги утверждали, что я написал шедевр о Паше — и зря это сделал. Конечно, шедевр — это слишком сказано, а все остальное верно. Одна известная стилистка заметила: «Прочитала — и такое сильное впечатление было, что чуть-чуть не проголосовала за него». А другая демонстрировала мой материал студентам — практикантам как образец профессионального мастерства. Но в ЗС области все равно выбрали не меня, а Пашу. Поэтому, когда пришло время выборов в Госдуму, мой Сашка справедливо заметил: «Тебе, папа, пора баллотироваться самому». Я, понятно, отшутился — не стал выдвигать собственную кандидатуру.
Ну вот и пришла весна, как сказал один умник с экрана — на рынке много цветов и влюбленных. В середине мая под окном расцвела яблоня. Лиза сказала, что прохладно стало из-за яблоневого цвета. Потом наступили черемуховые холода.
Вскоре мне позвонила по сотовому телефону знакомая «морковка» и сообщила, что подъезжает на своем БМВ к стоянке, которая рядом с моей работой.
Она двигалась мне навстречу и улыбалась, подставляя щеку, как я с ужасом догадался, для поцелуя. Я переборол себя — и прикоснулся подбородком к воротнику ее куртки. Господи, с кем только не приходится общаться…
Потом мы сели в салон машины, я попросил сигарету и услышал в ответ, что дама уже не курит. И еще услышал неожиданное предложение: войти в предвыборный штаб Павла Владимировича Алохина, который собрался баллотироваться в Госдуму.
«Здоровье бережет — пожила женщина…» — пожалел я, что не захватил с собой «опал», а вслух произнес нужную и, казалось, неизбежную фразу:
— Хорошо, я буду редактором газеты, но на определенных условиях: если за сделанную работу мне помогут решить квартирный вопрос.
Да, конечно, надо делать то, что требует от тебя жизнь. Я уже давно заметил, что мой Сашка часто рисует в тетрадке дом из кирпичей или вообще средневековый замок, карандашом или авторучкой. Потом я обратил внимание, что тоже нередко делаю это бессознательно — в корреспондентском блокноте, во время пресс-конференций и даже интервью.
Надоели соседи по коммунальной пещере.
Через три дня дама позвонила снова:
— Я говорила с Пашей — он согласился на твое условие.
Валентина Павловна Севруг принадлежала к той категории наших людей, которые из великой русской реки сотворили черную «Волгу» — в Горьком, черную икру — в Астрахани, и черный пиар — в Перми. Чтобы делать свою жизнь сладкой, как белый сахар, она искала негров, черных людей, по всему городу. А теперь она возглавляла предвыборный штаб Алохина, который назывался общественно-политическим движением «Наше дело». Дама стояла во главе команды социальных иллюзионистов. Она, бывший секретарь комсомольской организации пермской обувной фабрики, проложила себе дорогу грудью, похожей на бампер белорусского самосвала.
«С каждым днем все радостнее жить…» Я в короткий срок собрал группу газетчиков, которые умели макетировать и верстать номер, редактировать тексты, знали кому заказать материалы и фотографии. А потом занялся созданием творческой концепции газеты, благо что установки кандидата были далеки от психических отклонений: поддерживать здравоохранение, образование, армию и бизнес.
Текст концепции я начал так: «Напечатанное слово, господа, является великой силой. Обратите внимание — в настоящее время электронные адреса и факсы отделов сбыта публикуются даже на конфетных фантиках, более того — номера телефонов проставляются на шоколадной глазури. Это напечатанное слово! А печатное вообще может сделать человека конфеткой, президентом страны или клиентом бюро ритуальных услуг».
Правда, позже я этот абзац вычеркнул — из политических соображений.
Однажды Юрий Георгиевич Шастин, журналист, когда мы торопились с выпуском номера, спросил: «Чего тянешь?», а я ответил: «Думаю». Старший коллега взорвался: «Никогда не думай, когда пишешь!» Мне это стало великим уроком: с тех пор я вообще не думаю — только пью и пишу.
Пиво, говорил Алексей Сиротенко, бывает теплым или холодным — прохладным оно не бывает.
Мы с Лешей потягивали холодный пермский напиток, и я делился с другом грустными мыслями о современной российской действительности. Лешка, родом из Кривого Рога, который недавно стал заграницей, лениво возражал мне:
— Закрытое акционерное общество… Зарегистрированное в закрытом административно-территориальном округе — ЗАТО «Звёздный»… Я тебе так скажу: ЗАТО мы классно стреляем… Есть только одно общество закрытого типа — это СИЗО № 1, городская тюрьма! И мы когда-нибудь зарегистрируем твоего Пашу в этой офшорной зоне. Если не в этой, то в другой, но обязательно в зоне какого-нибудь строгого режима…