В памяти всплыло стихотворение «Ермолов в Персии» Якова Козловского, не с начала: «Тут возница поспешил вспомнить в лад рассказа, что с чеченкой дочь прижил властелин Кавказа. Стал усердно понукать бег он лошадиный, и сказал: «А бабы, знать, нации единой…»
Кого он убил там? Господи, что же произошло в Коми округе? Где Коми радио и Коми театр…
Я — катализатор чужой судьбы, человек, ускоряющий процесс, но не определяющий его.
После победы друг Паша Алохин устроил небольшой праздник, на курорте Усть-Качка — подальше от любопытных глаз избирателей. Все было скромно, хотя, конечно, не для внимательных телекамер: мясо, красная рыба, виноград, шампанское, водочка и прочие прелести нашей с вами жизни. Я хотел сказать — деловой жизни, точнее — дела жизни. Блин, совсем запутался…
Приехало всего человек триста — кизеловских шахтеров и кунгурских крестьян среди гостей никто не видел. Пространство перед корпусом курорта было иллюминировано сверкающими кузовами иномарок. Автобус я заметил только один — тот, на котором приехал, «пазик» для прессы. По залу гуляли с бокалами в руках предприниматели, представители власти, бизнеса и другие пермские авторитеты.
Мимо меня, задевая низкими бортами тарелки, стоящие на столах, проплыла Валентина Павловна Севруг. Длинные ухоженные ногти делали ее похожей на членистоногое.
Началось… Паша подошел к микрофону, потупил бериевские глазки в бокал и честно признался, что ориентация у него правильная. Гетеросексуалы и гомосексуалисты поняли это по-своему… Каждый понял по-своему.
А потом грянул «День Победы» — песня о Великой Отечественной войне, переделанная в «Пашин марш» — апофеоз трансграничного спекулянта, прошедшего в Государственную Думу.
Что такое Государственная Дума? Не воровская сходка, а законодательный орган России! В котором депутат Похмелкин будет выступать за отмену депутатской неприкасаемости, а господин Алохин — против. Это значит, что Паша боится попасть в «Белый Лебедь» или на «Красный берег», на жесткие нары, в бетонный карцер.
Рядом со мной сидел Сергей Васильевич, редактор известной областной газеты, мужчина умный и немного угрюмый. Он молчал и чуть покачивал большой головой.
— Ветеранов Отечественной войны не пощадили, варвары, — прокомментировал он «Пашин марш».
Позднее я заметил, что Сергей Васильевич исчез задолго до конца мероприятия, не выпив ни рюмки спиртного.
Вечер начался с того, что кто-то выкинул с верхнего этажа диван. Он рухнул под наше окно, перепугав меня до смерти. Тут выкидывали все — даже людей, но диван я разглядел в форточку впервые.
Потом всю ночь было слышно, как за стеной большой комнаты дворник Николай, мрачный мужчина, избивал свою молодую жену Нинку Это она называла себя «молодой». Он бил ее головой о стенку.
На самом деле ей было за сорок. Утром я встретил ее в подъезде, она приветливо улыбнулась мне накрашенными губами, помада подозрительно расползлась по подбородку. Красный бант неожиданно объявился у нее на макушке, покрытой редкими волосами.
— А мой-то, старик, — повела она блядскими глазами, — совсем с ума сошел… Всю ночь спать не давал!
Ну а днем я опять встретил полковника Лесовского. Он что, так и будет преследовать меня, как призрак прошлого? Или будущего?
— Говорят, что вы — черный пиарщик, это правда?
— Почему черный?
— Потому что «черных» пиарите.
— Большая часть моих героев — белые славяне: артисты, спортсмены, бизнесмены, каменщики и фрезеровщики, лучшие люди страны, орденоносцы… Не читали?
— Нет.
— Не умеете? А еще меня называют «литературным киллером».
— Почему?
— Напишу что-нибудь хорошее о человеке, а того вскоре снимут с должности, посадят или убьют… Хотите, о вас напишу?
— Отсосешь! — осклабился полковник. И скрылся за поворотом нелегкой нелегальной судьбы.
Я улыбнулся ему вслед — пусть живет.
Я добрый — я не стал писать про полковника, чтоб его посадили или сняли с должности. Бывали случаи, когда, обманув меня, люди попадали в аварии. И не раз бывали…
И предела моей доброте нет. Вот помню, был у меня коллега, хороший человек — Юрий Георгиевич Шастин. Он рассказывал мне, как один пермский журналист, еврей Вовка Фрейдсон, оказал ему содействие в небольшом деле, а потом сказал: «Когда тебе будет хорошо, ты вспомнишь, что я — единственный еврей, который помог тебе в худшую минуту».
Юрий Георгиевич, умница, пил безбожно — однажды пришел ко мне в коммуналку с похмелья и чуть не умер на диване. Почему умные люди пьют в одиночку? Чего тут непонятного — чтоб избежать компании идиотов, господи.
С возрастом я все чаще начал пить в одиночку. Говорят, что это признак алкоголизма, а не ума.
Ну и пусть говорят… А я выпью.
Перемирие.
Осенью 1996-го, после перемирия, появилась проблема: последние боевики были обменены в сентябре, по чеченскому списку в 1500 человек. Выдать никого не могли — все были убиты. С того времени стали применять выкуп, обмен на уголовников, затем выкуп с использованием старой агентурной сети и бывших сотрудников МВД, продолжающих работать в Чечне (им выдается сумма на выкуп, например, десяти человек, и если вышло дешевле — разница принадлежит посреднику), а также аресты родственников бандитов и влиятельных на Северном Кавказе людей; главаря банды, похитившей в апреле в Ингушетии 10 пограничников, на них же и обменяли.
«Общая газета», 1998 год.
Наступил самый важный день. Для меня, конечно.
Мы ждали Пашу в городской администрации. Павлу Владимировичу Алохину должны были вручить мандат депутата Государственной Думы Российской Федерации.
И он появился — как всегда неожиданно, с ясным и сытым лицом ангела, в черном костюме, сопровождаемый демонстративной охраной.
— Привет лучшим журналистам области! — протянул он руку, приветствуя меня.
Паша льстил — открыто, продуманно, приятно.
— Поздравляю! — дружелюбно, искренно ответил я.
Потому что сегодня для меня наступил самый важный день.
В помещении районной избирательной комиссии цветов было, будто на похоронах — на свадьбе, я хотел сказать. Позднее пошли речи — такие же липкие, как руки, залитые шампанским и подтаявшим шоколадом.
Я нашел туалет, вымыл руки и стал поперек коридора — остановил Валентину Павловну, когда она с доброжелательным, независимым и нагловатым видом, отметив мое присутствие кроткой улыбкой, попыталась пройти мимо. Вот именно — попыталась.
— Валюта, дорогая, — перегородил я дорогу женщине, — пора переговорить с Пашей о квартире, а то поздно будет — уедет куда-нибудь сталкер наш, не достать, не дотронуться — депутатская неприкосновенность…
— Хорошо, — кивнула она с досадой, которую не скрыть пудрой, — сейчас попробую решить этот вопрос.
Я ждал всю эту команду на улице. Первой вышла Севруг.
— Ты поедешь со мной, — сказала она, — возьмешь у Павла Владимировича интервью для следующего номера газеты. И переговоришь о квартире.
Вскоре Паша с охраной прошел к черной машине. Вперед! И все мы рванули туда, где стоял краснокирпичный офис финансово-промышленной компании «ДАНАЯ».
Пашина машина ушла направо, в ворота, на территорию компании, а Валентина остановилась у входа в здание. Я вышел — она опустила стекло дверцы.
— Ну давай, действуй! — прозвучала команда.
И Севруг тут же, с места, круто развернулась и помчалась в обратную сторону, оставляя за высокой кормой своей серебристой машины снежную взвесь.
«Как же так? — изумился я. — А кто будет третьим? Мне столько не выпить… Я же получил обещание опо-сре-до-ван-но, через тебя, клюква ты свежемороженая…»
На первом этаже офиса меня встретил охранник — мы поднялись в кабинет президента компании. Я достал диктофон, поставил его на стол и начал интервью. Паша был оживлен, счастлив, весел, он блестел и сиял, будто капот БМВ.
— Как вы относитесь к тому, что известного бизнесмена Кондырева выбросили в окно третьего этажа, прямо из офиса убийцы, и он разбился насмерть?
Павел Владимирович задумался, как человек государственный, а не какой-нибудь Пашка Шанхайский.
— Понимаете, кто-то кому-то не вернул восемьсот миллионов рублей. Восемьсот миллионов… Вот старики, старухи, инвалиды, которые вложили свои гроши в фирмы или банки, а те клиентов кинули. Завтра выведи этого банкира на площадь, к митингу… Что сделают те самые старики, старухи, инвалиды? Правильно, каждый клюкой по разу стукнет — и до смерти затюкают! А тут не сто, двести, триста рублей — восемьсот миллионов! Вы меня понимаете?
Кажется, я понимал. Олигарх говорил достаточно ясно. Мы проговорили полчаса, решили вопрос жизни и смерти, пора было и честь знать.
— Спасибо, Павел Владимирович, за интервью, думаю, что достаточно, — закончил я точно через тридцать минут после начала официальной части мероприятия и демонстративно выключил диктофон. — А теперь у меня к вам личный вопрос…
— Квартирный, — кивнул головой Паша и сложил белые руки перед собой, изображая полное внимание к собеседнику, — говорите цифру…
— Сто тридцать-сорок, — сказал я, называя самую минимальную сумму, на которую можно купить однокомнатную квартиру в старом пятиэтажном доме.
— Договорились, — уверенно закончил разговор олигарх, вставая со стула и провожая меня к двери, — ищите вариант.
Депутат Государственной Думы крепко пожал мне руку и щедро осклабился. Вот он, созидатель, строитель новой России!
Ну кто бы сомневался…
Сначала по городу прошла волна слухов: убили поэта Николая Бурашникова. Потом появились первые информационные сообщения агентств и тексты в газетах.
Николай приехал в Пермь из Калинино, из-под Белой горы. Он шел по улице в своем длинном старом пальто, с длинными волосами, когда путь преградили подростки. Колю сбили с ног и запинали до смерти, вышибая его ногами с этого света на тот.
В таком городе я живу, с такими гражданами, ментами, уголовниками, которые стоят рядом со мною в троллейбусе или встречаются в магазине. Бандиты выходят по вечерам на улицы и внимательно смотрят вокруг, кого можно было бы убить, взять из кармана погибшего сто рублей и купить бутылку водки, сигареты, жвачку. Я живу в таком замечательном городе, что уже давно не выхожу из дома без финского ножа.