Эдипово развитие
Если страхи ребенка в фазе «новой близости» удается держать в рамках, а инстинктивное возбуждение, особенно агрессивного характера, не переполняет его, он сможет успешно разделять собственные качества и характеристики материнского объекта. Он учится верить, что «злые» свойства объекта не отменяют «добрые», что мать соединяет в себе обе эти части (амбивалентность). В результате любовь перевешивает то, что воспринимается как агрессивное. Существо, которое кажется злым в данный момент, перестает восприниматься как угрожающее, если я знаю, что люблю его независимо от ситуации. Это, в свою очередь, облегчает разделение себя и объекта.
Как мы могли видеть, наличие «третьего объекта» – чрезвычайно полезное обстоятельство для успешного формирования внутренней структуры, можно даже сказать, необходимое условие для него. В ходе ранней триангуляции объектные отношения с отцом укрепляются. Примерно в три года ребенок – при благоприятных условиях развития – имеет, по крайней мере, два независимых («постоянных») объекта любви. Он может отделять эти объекты друг от друга и поддерживать отношения одновременно с обоими. Под влиянием ряда психологических и социальных факторов происходит гендерно-специфический сдвиг в акценте триангулированной объектной структуры отношений. Обычно это происходит в возрасте около четырех лет. Мальчики направляют большую часть своей нежности, сексуальных стремлений, стремление к обладанию на мать, а девочки – на отца. По причине любви родителей друг к другу однополый родитель становится соперником. Соперничество с матерью усиливает предэдипову амбивалентность отношения к ней у маленьких девочек, в то время как мальчики часть агрессивного возбуждения против матери передвигают на объектные отношения к отцу. Однополые объектные отношения превращаются в поле для психических конфликтов, создающих опасность для нарциссических запросов ребенка. При благоприятных условиях мальчикам удается избежать конфликта амбивалентности, а вместе с ним и значительной части эдиповых страхов в процессе все большей идентификации с отцом. Таким же образом девочки решают эдипов комплекс, идентифицируя себя с матерью. Идентификация с соперником позволяет детям закрепить отношения с объектом любви, хотя и ценой подавления сексуальных желаний и фантазий, сопровождающих эдипов период[70].
В этот период, между четвертым и шестым-седьмым годами жизни, принимаются решения, важные для будущего умственного развития. Эдипова идентификация с родителем своего пола приводит к новому виду любовных отношений. Если ранее это был вопрос отказа от символической иллюзии, теперь речь об отказе от сексуальных отношений девочки с отцом или мальчика с матерью, которые не соответствуют физическому и социальному уровню развития и культурному уровню (табу на инцест). Идентификация позволяет детям компенсировать нарциссическую болезненность собственной эротической неполноценностью. Ребенок определяется с гендерной идентичностью, окончательное воплощение которой откладывается на будущее, но по крайней мере представляется возможным.
Преодоление эдипова комплекса позволяет детям принять разницу поколений и воспользоваться преимуществами превосходства родителей, которыми они пользовались ранее, наслаждаясь безопасностью и надежностью. Обретенное спокойствие в первых объектных отношениях позволяет ребенку вновь обратить внимание на внешний мир. На втором году жизни существовал мир, иной, нежели мама, представляемый отцом, а сейчас есть мир, иной, нежели родители, представляемый новым качеством объектных отношений, например, с учителями или сверстниками. Если решить эдипов комплекс не удается, эту область за пределами семьи завоевать трудно. Конфликты первичных объектных отношений влияют на умственную энергию и внимание, новые отношения со взрослыми и детьми страдают. (Большая часть трудностей, которые дети переживают в раннем школьном возрасте, связана с переносом недостаточно разрешенных эдиповых конфликтов на учителя, одноклассников или коллектив.)
На период эдипова комплекса также приходится зарождение основных структурных и динамических особенностей, которые будут характеризовать психику человека на протяжении всей жизни. Ребенок испытывает свои психологические конфликты как внутренние конфликты между разными эмоциями и по-прежнему направляет защиту от страха исключительно против объектов. Перемещение событий конфликта из «вне» во «внутрь» с возникновением сверх-«Я» достигает пика в виде результата эдиповой идентификации (ср. экскурс на с. 175), благодаря чему укрепляется гендерная принадлежность ребенка. Далее, защита от инстинктивных импульсов, идей и аффектов самости создает новое психическое пространство – динамическое бессознательное. Поскольку психическое содержание бессознательного в значительной степени исключено из дальнейшего когнитивного и эмоционального развития и в своей инфантильной форме динамически определяет всю душевную жизнь взрослых, течение эдипальных конфликтов имеет огромное значение для психологического будущего ребенка. Как ребенок переживает свое «я», как воспринимает объекты? Какие инстинкты определяют его объектные отношения? Насколько угрожающими ему представляются собственные внутренние конфликты, с какими конкретными фантазиями, идеями, страхами они связаны? Какие импульсы, идеи и аспекты объектных отношений превалируют и какие механизмы защиты использует ребенок, чтобы справиться с конфликтами? И так далее. У каждого человека – собственный эдипов опыт. В конечном итоге он формирует модель, в соответствии с которой будут выстраиваться отношения типа «треугольник» (то есть более чем с двумя людьми) в будущем. Или, говоря иначе: может ли ребенок интегрировать отношения с «третьими объектами» в свои двусторонние отношения. Например, отношения с родным братом – в отношения с родителями; отношения с родителями – в отношения с друзьями и любимыми; дружеские и рабочие отношения – в партнерские; отношения с детьми – в отношения с партнером (см. в качестве примера трудности отца при рождении ребенка, глава 4), и т. д.
6.1. «Искажения» эдипова развития
Ввиду значения эдиповой фазы развития разумно предположить, что она должна играть большую роль как в переживании развода, так и в долгосрочном психологическом развитии ребенка, независимо от того, происходит разлука с родителями до или во время этого периода, или у детей есть возможность завершить этот важный этап в полной семье. В начале исследования мы думали, что дети, чьи родители разошлись, когда им было шесть-семь лет, должны сильнее реагировать на потерю одного из них, прежде всего, если речь идет об отце. Однако по сравнению с маленькими детьми у них больше шансов выдержать развод без заметных долгосрочных нарушений в развитии. Предположение основывалось на следующем. Потерю отца болезненнее переживают дети старшего возраста, а значит, отношение к отцу более интенсивно и значительно, но основные структуры объектных отношений у этих детей уже настолько окрепли, что частичная потеря внешнего объекта угрожает не сильно. Потеря может быть компенсирована – благодаря общению с отцом после его ухода из семьи, взаимодействию с другими фигурами, которые берут на себя отцовские функции (отчим, дедушка, друзья). Данная гипотеза, казалось, хорошо подтверждена работой Бургнер (1985), которая на основе психоанализа детей, растущих без отцов, а также взрослых, которые выросли без отцов, утверждает, что такие дети остаются в плену предэдиповых объектных отношений, а потому переживают конфликты эдиповой фазы более болезненно и в борьбе с ними должны усилить механизмы защиты. Все это создает основу для формирования определенных черт характера и невротических симптомов в долгосрочной перспективе.
Несмотря на то что наши исследования подтвердились данными, изложенными Бургнер, мы все-таки не можем рекомендовать родителям подождать с разводом до момента, пока дети не пройдут эдипову фазу. Тому есть две причины.
Прежде всего, допущение, что дети могут пройти нормальное эдипальное развитие за время до развода, в большинстве случаев иллюзорно. Симптомы того, что грядет развод, часто наблюдаются до первого года жизни ребенка. Как правило, это характерно и для поздней эдиповой фазы. Более-менее явные конфликты между родителями создают обстоятельства, которые похожи на ситуацию семей, в которых нет отца. Отсутствие любовной связи между родителями приводит к тому, что в тройственной системе отношений есть всего два направления – между ребенком и отцом и между ребенком и матерью. (В семьях, живущих без отцов, отношения с ними часто существуют вне семьи, или отец продолжает существовать как воображаемый внутренний объект.) Это избавляет ребенка от соперничества с родителем своего пола, но эта идиллия обманчива. Даже если отцы иногда считают дочерей (а матери – сыновей) полноправными партнерами, отдают им большую часть любви и внимания, обсуждают с ними вопросы, которые обычно решают взрослые, маленький мальчик и маленькая девочка не могут стать «заменителями» взрослого партнера.
Если нормальная эдипова констелляция предполагает, что один из родителей кажется главным препятствием для удовлетворения эротического стремления, то в рассматриваемом случае речь о собственной нерешительности, которая создает страх разочаровать объект своей любви и потерять его. Если отец или мать ругают ребенка, которого только что считали полноправным партнером, и указывают ему на его место, это глубоко оскорбительно и унизительно, это укрепляет страх потерять любовь. Эти дети также страдают от соперничества, хотя и с противоположным «знаком», когда родители борются за их любовь. Конечно, все папы и мамы завидуют любви ребенка к другому родителю. Однако, если это любимый партнер, такую «неверность» легче перенести. Однако все иначе, если партнер, которому ребенок отдает предпочтение, больше не любим или даже ненавидим. Тогда очевидная потеря любви ребенка становится невыносимой. Вместо эдипального конфликта ревности это приводит ребенка к серьезному конфликту лояльности (по Ротманну).
Как и дети из семей без отца, такие дети не учатся использовать триангуляцию в системе отношений. Малыши, чьи ранние объектные отношения были обременены конфликтами лояльности, как правило, вырастая, постоянно чувствуют необходимость выбирать между двумя и более людьми, отношениями, обязательствами; испытывают страх ранить или утратить симпатию и чувствуют себя «разорванными». В отличие от детей без отца, в конфликтных семьях, видимо, есть возможность разрешить психологические проблемы такого рода, отождествляя себя с родителем своего пола. Однако, как и в случае с детьми без отца, которых осматривал Бургнер, идентификации такого рода часто недостаточно для предотвращения конфликтов, усугубляемых нормальным эдиповым развитием.
В итоге развиваются невротические симптомы. Бывает и так, что девочка идентифицирует себя с отцом, а мальчик – с матерью. Конфликт лояльности, вызванный агрессивными отношениями родителей, может конфронтировать с мотивом подражания однополым родителям. Стать такой, как мать, означает, что девочка ненавидела отца, а стать таким, как отец, – что мальчик отвергает мать. Частичное отождествление себя с родителем противоположного пола, которое представляет собой некий способ сохранить эдипов объект любви – неся его в себе или продолжая любить вместе с собой, – усугубляется проблемой самооценки (см. выше) и нарушением развития половой идентичности.
Если ребенок все же идентифицирует себя с родителем своего пола, возникает опасность, что он будет ненавидеть другого родителя, в результате чего разрушатся или пострадают эдиповы любовные отношения, а вместе с ними – способность к дальнейшей гетеросексуальной жизни. Для маленькой девочки достаточно опасно поддаться ненависти и отвернуться от отца, но еще опаснее, если мальчик отвернется от матери: страх потерять любовь слишком велик, его подпитывает боязнь разрыва и наказания, а также по-прежнему возникающие либидинозные желания. Поэтому ненависть в основном подавляется, это обеспечивается «делегированием агрессии» – тем, что мы назвали «агрессивной триангуляцией». Во многих случаях сексуальная составляющая эдипальных любовных отношений не отвергается либо возникают агрессивные и сексуальные побуждения, фантазии, которые предрасполагают детей к садизму или мазохизму в дальнейшей жизни.
Условия эдиповой фазы развития похожи в семьях, находящихся в предразводной стадии, и в семьях с одним родителем, когда второй (чаще отец) уклоняется от участия в семейной жизни. Я имею в виду ситуации, когда отец приходит домой поздно и почти не общается с ребенком. Такие ситуации напоминают ожидаемые разводы. Эти дети избавлены от боли резкого разделения: отец, по крайней мере, формально, в их воображении является частью семьи. С другой стороны, они чувствуют отсутствие интереса со стороны отца. Лишить любви, формально оставаясь в семье, – это может быть гораздо вреднее, чем бурный развод и дальнейшие тесные отношения с отцом.
Кроме долгосрочных нарушений развития, конфликты родителей во время эдипальной фазы почти никогда не влияют на текущее психическое здоровье детей[71]. Дети, которые знают, как решить объектно-связанные конфликты через агрессивную триангуляцию – по крайней мере, в краткосрочной перспективе, – с наибольшей вероятностью сохранят психологический баланс. Однако в большинстве случаев специфическое обострение конфликтов проявляется в развитии невротических симптомов, таких как энурез, приступы истерической тревоги и фобии. Также может измениться характер – появляется агрессивность либо боязливость и застенчивость, покорность, склонность к депрессивным настроениям, отсутствие фантазии. Наконец, психологические конфликты могут быть перенесены на внесемейные отношения или привести к потере интереса к таким отношениям (например, в школе). Очень немногие родители воспринимают это как эмоциональные проблемы, связанные с разводом. В основном взрослые упрекают детей: «Перестань истерить!», «Что за безобразие!», «Прекрати заниматься глупостями!» (в случае приступов страха); «Не будь трусом!» или «Думаешь, я позволю меня терроризировать?» (при фобиях – иррациональном страхе перед определенными животными, людьми, растениями, местами, в темноте перед сном и т. д.); «Веди себя прилично!», «Нельзя давать сдачи!», «Ганс ничего тебе не сделал», «Ты должен быть повнимательнее» и другое (при агрессивных проявлениях)[72]; «Не делай такое лицо!», «Что ты скучаешь?», «Не будь ленивым» (при депрессивных настроениях); «Не безобразничай», «Ты должен стараться», «Тебе нужно больше заниматься», «У тебя недостаточно развито чувство долга», «Соберись!» (в случае проблем в школе).
Такие родители пытаются решить проблемы в поведении детей воспитательными мерами, а именно – похвалой, уговорами, объяснениями, угрозами и наказанием, что, естественно, не работает. Слова и фразы – «истеричный», «глупый», «валять дурака», «трусливый» и т. п. – нужны для того, чтобы придать симптомам или поведению ребенка «безобидный» характер, увидеть в них персональные признаки, кризис развития или социальную незрелость – особенно любимые профессиональными педагогами диагностические категории. Невротические изменения личности иногда даже приветствуются. Так, одна мать считала свою депрессивную дочь серьезной и уравновешенной, не проявляющей интереса к глупым удовольствиям товарищей. Отец другого, явно невротичного мальчика с бедной фантазией гордился тем, что его шестилетний сын, вместо того чтобы играть, часами читает энциклопедии и специальные книги, систематизирует картинки с животными и поездами. Стеснительность и пугливость шестилетней девочки воспринимаются родителями как скромность, а отец трактует их как очаровательное кокетство. Некоторые родители радуются и агрессивным изменениям в характере детей – например, отцы, которые гордятся мужской настойчивостью сыновей. Один отец выказывал нескрываемое удовольствие по поводу того, что его сын с помощью агрессии (приступы ярости, физические и словесные нападения) «приводил баб к благоразумию». Под «бабами» подразумевались мать и воспитательница в детском саду. (Опять же, мы имеем дело с формой агрессивной триангуляции, хотя гнев и обесценивание женщин сын «позаимствовал» у отца.)
Видимые изменения воспринимаются как психическая проблема, если приводят к трудностям в школе или каким-то ярким симптомам, например недержанию мочи. В большинстве случаев нарушения в развитии ребенка мать или отец используют во время ссор: они обвиняют друг друга в душевных страданиях детей. В определенных обстоятельствах такие страдания имеют фатальные последствия. Фрау С., например, обвиняла мужа в том, что семилетний сын Антон не хотел учиться. По ее словам, муж не заботился о семье, вел себя грубо и агрессивно по отношению и к жене, и к ребенку. Поведение Антона, который полностью встал на сторону матери и не желает общаться с отцом, помогло ей решиться на развод. Для Антона, который сильно отождествлял себя с матерью, было важно установить новые отношения с отцом, свободные от конфликтов, которые бы позволили ему восстановить часть мужской идентичности. Мать же не видела глубоких проблем Антона и своей роли в них, утверждала, что отец вредит ребенку, и добивалась обратного – всеми средствами препятствовала общению сына с отцом.
Вернемся к первоначальной гипотезе о том, что, если родители развелись после вероятного завершения у детей эдиповой фазы, дети в меньшей степени пострадают в плане психологического развития, чем те, кто перенес расставание мамы и папы в возрасте до шести лет. В предыдущих главах я объяснял, что развод родителей обычно имеет долгую предысторию. Это характерно и для относительно поздней фазы эдипова развития. Развод редко подобен грому среди ясного неба, а супружеский кризис лишь в исключительных случаях остается скрыт от детей, не влияет на их переживания и ментальное развитие. Агрессивные споры между родителями; борьба за любовь ребенка; замена эдипова конфликта ревности у детей конфликтом лояльности; частичная эдипальная иллюзия с ее сексуальными и нарциссическими конфликтами; трудности разрешения эдипова комплекса в результате идентификации себя с родителем противоположного пола – лишь некоторые из важных факторов. Кроме того, многие дети вступают в эдипову фазу с «обременением» – проблемами первых лет жизни. Неразрешенные доэдипальные конфликты даже при нормальных семейных отношениях часто бывают связаны с развитием сильных страхов в эдиповой фазе.
Обобщая результаты обследований, мы приходим к важному выводу: у большинства детей к моменту развода уже есть невротические симптомы или нарушения в объектных отношениях и в развитии «Я» – независимо от того, заметны нарушения окружающим (прежде всего родителям) или дети производят впечатление полностью нормальных. Это проливает новый свет на фундаментальный педагогический вопрос: «Развод – да или нет?» Похоже, что значительная часть драматических реакций детей на расставание с родителями, а следовательно, и значительная часть средне- и долгосрочных последствий, появляется до развода. Иначе говоря: не было ли еще до развода склонности к средне- и долгосрочным нарушениям? И не лучше ли для некоторых детей, чтобы конфликтная семья распалась раньше? Последнее предположение связано с важной предпосылкой: родители должны создать более благоприятные условия для развития ребенка после развода, чем было ранее. Речь о неделях и месяцах, в течение которых идет бракоразводный процесс (см. первую часть книги), и о будущем[73].
6.2. «Отсутствие» эдиповой стадии[74]
Как насчет детей, которым посчастливилось нормально развиваться в течение первых пяти-шести лет жизни, без всякого беспокойства из-за конфликтов родителей? Один из таких детей – Себастьян. Его родители были счастливы в браке, а затем в одночасье произошла размолвка. Когда Себастьяну исполнилось семь лет, его отец принял участие в семинаре по повышению квалификации и там по уши влюбился в привлекательную разведенную женщину, работавшую в той же отрасли, что и он. С ней, по его признанию, он в течение недели пережил «новую весну». Эта женщина казалась ему воплощением мечты. Вроде все правильно: страстное сексуальное влечение с обеих сторон, общие профессиональные и интеллектуальные интересы, взаимное признание достижений и успехов. Какой контраст представляли эти отношения с супружеской повседневностью! И было кое-что еще: с молодости мужчина мечтал иметь компаньона, который будет разделять с ним трудности профессии. Супруга никогда не скрывала, что ей не интересно, чем занимается муж. Иногда она критиковала его работу и обвиняла его в том, что он не проводит достаточно времени с семьей.
Лишь теперь отец Себастьяна осознал, что всегда воспринимал подобное поведение жены как пренебрежение. И вдруг появилась успешная женщина, которая его ценит, восхищается им, и он чувствует себя желанным. Новая встреча не отменила привязанности мужчины к семье, особенно к сыну, да и к жене, которую «любил по-другому, но любил». Привлекательность новых отношений была, однако, слишком велика, чтобы они могли остаться просто приключением. Через несколько недель жена узнала о случившемся и сразу подала на развод. Все попытки примирения со стороны мужа и обещания, что он разорвет эту связь, потерпели неудачу: боль, которую он причинил жене, оказалась слишком велика.
В то время Себастьян был ярким, уверенным в себе, здоровым мальчиком, который восхищался отцом и любил его, для которого отец был образцом и другом. Можно сказать, что субъективные условия для того, чтобы справиться с болью развода, выглядели весьма благоприятными. Но родители, и прежде всего мать – из-за полученной душевной травмы, были не в состоянии создать подходящие условия и оказать «первую помощь» ребенку, которая была необходима (ср. с главой 2). Для матери Себастьяна внезапный разрыв с мужем, вероятно, был единственным способом сохранить самоуважение. Конечно, она все еще любила этого человека, поэтому чувствовала, что должна защищаться от этой любви и страхов, вызванных неопределенным будущим. Большая опасность крылась в том, чтобы уступить своему желанию помириться с мужем. В итоге женщина оборвала все контакты и старалась держаться на расстоянии. Если бы все этим и закончилось, жизнь Себастьяна могла бы сложиться хорошо. Есть много разведенных пар, участники которых предпочитают избегать друг друга, но дают детям возможность развивать отношения с другим родителем – без стресса и угроз[75]. Однако мать Себастьяна на тот момент была не способна на подобное. Она постоянно напоминала себе о предательстве и унижении, подсознательно культивировала эти мысли – только так можно было сопротивляться натиску мужа, уговорам друзей, чувству вины по отношению к ребенку, у которого она отнимала отца. Чем ужаснее была картина, которую рисовала себе женщина, тем увереннее она себя чувствовала перед своей «слабостью»: такому злому человеку нельзя доверять, его точно невозможно любить и нет причин чувствовать себя виноватой из-за того, что она отнимает у него ребенка.
Такой подход таит большую опасность, ведь ребенку предстоит продолжать отношения с ненавидимым и достойным ненависти отцом. От этого злого человека исходит угроза, перед лицом которой всегда следует быть начеку. Как мать может отдать своего ребенка этому мужчине? Страх создает фон для многих конфликтов, когда, с точки зрения отца, «плохая мать» мешает его контакту с ребенком. Мать защищает ребенка от монстра, в которого превратила отца, чтобы справиться с разлукой и собственным чувством вины. В случае Себастьяна это значило, что мать не только сама не должна общаться с бывшим мужем, но должна препятствовать и его контактам с ребенком.
Так возникла угроза неустойчивому равновесию – тоска Себастьяна по отцу и его гнев на мать, которые чередовались с глубокой печалью от потери. Нормальные и здоровые реакции мальчика были невыносимы для матери, вызывали у нее чувство вины и заставляли вспоминать обиду, опасаться, что она потеряет еще и ребенка или его любовь. В тот момент женщине никто не был нужен так, как ребенок, демонстрирующий преданную любовь. Поэтому она боролась за верность Себастьяна, пытаясь защитить себя и передать ему свой взгляд на вещи. По ее словам, это привело к тому, что у мальчика открылись глаза на отца. При этом она не знала, что подобные действия уничтожают центральную часть личности сына – уверенность в себе и самоуважение. Себастьян попал в неразрешимый конфликт лояльности между чувствами к отцу и матери. Когда он боролся с матерью за отношения с отцом, то мог оставаться «живым». Но это была жизнь за счет матери, и он подсознательно спрашивал себя, переживет ли ее любовь эту борьбу? Ранимость матери, которая становилась очевидной, когда у Себастьяна случались приступы гнева и растерянности, породила в нем невыразимый страх перед властью собственной страсти. Попытки «обезопасить» отношения с матерью тоже не увенчались успехом. Вряд ли стоит говорить, что школьные достижения Себастьяна быстро пошли на убыль, началась регрессия, которая выражалась в попытках контролировать мать и «сверхпривязанности». Мать воспринимала все это как агрессию, реагировала гневом и беспомощностью. Агрессия была лишь одной стороной объектных отношений Себастьяна с матерью. К этому добавилось заманчивое предложение быть счастливым с ней, ведь она хотела отдать всю свою любовь сыну. Активация старых эдиповых устремлений, которые уже разрешились когда-то благодаря отождествлению себя с отцом, дала разводу дополнительное значение. Отец был исключен, и это породило эдипову иллюзию (ср. со с. 154).
Мальчик попал в кризис, который приобрел ряд характеристик, присущих эдипальному развитию детей в семьях без отца или в конфликтных семьях. Срыв здоровой
постэдиповой защиты Себастьяна (ср. с разделом 2.5) привел и к «откату» назад, и к усиленному конфликту, и к искажению психического развития. Посттравматическая защита (ср. с главой 3), благодаря которой Себастьян справился со страхами перед кризисом после развода, заключалась в обширной идентификации с матерью, в ходе которой он принял отвержение отца. А за этим отказом стояло пассивное, пугающее гомосексуальное стремление – стремление к отцу как объекту любви. Самое позднее здесь – обратность преодоления эдипова комплекса и патологический характер новых наслоений.
Судьба Себастьяна показательна для многих детей, находящихся в латентном периоде, чьи родители «внезапно» разошлись. Его история опровергает нашу изначальную гипотезу о том, что дети старше шести лет имеют больше шансов преодолеть постразводный кризис. Она показывает, что опыт развода, включая стадию после него, при неблагоприятных внешних обстоятельствах (с точки зрения ребенка, внутренние отношения родителей принадлежат к числу внешних обстоятельств) легко отменяет уже достигнутые результаты развития. Мы видим, что развод затрагивает эдипов комплекс с двух сторон: во-первых, напряжение в семейной жизни в период эдипова и предэдипова развития заметно осложняет нормальные психические конфликты детей; во-вторых, переживание развода может «отменить» достигнутые результаты развития. Эти условия проявляются, когда объектные отношения ребенка включены в конфликт отношений родителей или когда разведенные родители не могут предоставить ребенку помощь, чтобы преодолеть кризис. К сожалению, оба условия характерны для большинства случаев.
6.3. Существует ли оптимальный возраст для развода
Может сложиться впечатление, что для развития ребенка неважно, разводятся родители, когда ему четыре или семь лет, гармоничный был брак или конфликтный. Ведь эдиповы конфликты усиливаются в любом случае, в самом начале или сразу после развода. Это, конечно, не так. Во-первых, нарушения эдипова развития – будь то в семьях с одним родителем, конфликтных или при перестройке в ходе постразводного кризиса – обусловлены определенными психическими и внешними условиями, и не факт, что эти нарушения будут. Да и возможных вариаций в диапазоне от «нормы» до «патологии» множество. Во-вторых, деструктивные регрессии влияют не только на постэдипальное развитие: в неблагоприятных обстоятельствах ребенок трех-четырех лет может потерять свои достижения (например, постоянство объекта, триангуляцию в объекторе-презентации, автономный контроль над функциями тела). Чем раньше это произойдет, тем выше риск, что в будущем умственная динамика будет нарушена[76]. В-третьих, не все достижения предыдущих этапов развития будут утрачены. Да, система защиты, вероятно, рухнула; повторное возникновение сексуальных и агрессивных желаний и фантазий, с которыми ранее удалось справиться, может вернуть прежние страхи, и ребенок, а иногда и родители вновь обратятся к прежним образцам объектных отношений.
Но большинство так называемых «Я»-функций включают в себя когнитивные навыки (мышление, речь) и способность неосознанно бороться с конфликтами при помощи дифференцированных защитных механизмов. Поэтому конфликты, активированные регрессией, не представляют собой простое повторение первоначальных конфликтов. Существует также и идеальное представление малыша о себе – каков он есть или каким хочет быть, и здесь семилетний ребенок сильно отличается от четырехлетнего.
Мы уже раньше отметили (Александр, с. 94), что зрелое самосознание[77] ребенка противопоставляет себя регрессиям, инициированным срывом защиты. Прежние невротические способы преодоления используются как противовес травматическим конфликтам (страхам), и развитые части «Я» располагают для этого широким набором возможностей. Таким образом, посттравматическая защита делает ребенка более невротичным, чем он был до травматического срыва (развод или кризис после него). Но в случае, если ребенок старшего возраста, изменения затрагивают меньше областей жизни, чем в случае с четырехлетним ребенком. Часть нашей исходной гипотезы все же имеет смысл: успешное эдипово развитие, включая индивидуализацию и триангуляцию в первые три года жизни, – важное условие, чтобы ребенок смог вновь обрести психическое равновесие на достаточном уровне, или, иначе говоря, чтобы он потерял не слишком много из своих достижений. Это становится особенно очевидно в случае детей, которые в течение короткого периода времени возвращаются от состояния явно нормальных шестилетних детей в состояние малышей.
Однако мы обнаружили, что это лишь частично следует понимать как регрессию; скорее речь о проявлении нарушенных или неполных процессов развития. Также выяснилось, что возраст сам по себе не дает основания для каких-либо прогнозов и что переменная «завершенное эдипальное развитие» – лишь одна из многих, определяющих серьезность, течение и конкретные последствия травмы при разводе и после него. Важна также способность родителей справляться с психологическими реакциями ребенка; продолжительность и интенсивность семейного конфликта до развода или степень, в которой объектные отношения ребенка и нормальные эмоциональные процессы были в него вовлечены; уровень умственной зрелости ребенка (он меньше зависит от возраста, нежели от условий развития до развода). Важно и то, как ребенок справлялся с предыдущими психическими конфликтами и поддерживал свой психологический баланс; нужно учесть способность родителей общаться друг с другом после развода, которая играет особую роль – могут ли дети по-прежнему принимать второго родителя в качестве отца или матери (психологически) – это то, что, например, мать Себастьяна сделать не сумела. Наконец, сказывается и дальнейший формат отношений между отцом и матерью, ушедшим родителем и ребенком (это мы подробно обсудим в третьей части).
Все перечисленные факторы формируют комплекс психологических условий, которые влияют друг на друга, могут друг друга усиливать или подавлять. Что помогло Себастьяну, его нормальному развитию и здоровью, когда мать пришла в отчаяние и не могла сделать ничего, чтобы мальчик и дальше нормально общался с отцом? Могло ли что-то помочь Манфреду (с. 51), если он не мог представить себе жизнь после расставания из-за особенностей сложившихся объектных отношений? Всякий раз, когда мы выявляем какой-то фактор для оценки важности произошедшего, требуется ограничительное добавление «…при условии что…». Это значит, что общего ответа на вопрос, как должны вести себя родители после развода, нет. Примером является вопрос, который много раз звучал и в этой главе, и в других частях книги: существует ли оптимальный возраст детей, когда они смогут без особой драмы пережить родительский развод? Или, другими словами, когда негативные последствия для развития ребенка наименьшие – в младенчестве или в возрасте трех лет? А может, лучше подождать, пока малыш пойдет в школу или станет подростком?
Несколько дней назад ко мне в кабинет пришла молодая женщина, дочери которой исполнилось три с половиной года. Она рассказала, что разочарована в своем браке, но недавно встретила мужчину, в которого раньше была сильно влюблена, и это событие, как она выразилась, «вернуло ей давно потерянную радость жизни». Женщина решила расстаться с мужем, однако не хотела причинить вред Ирме (так звали дочку) – видела, насколько та привязана к отцу. У меня клиентка спросила, следует ей сейчас развестись или подождать, пока Ирма пойдет в школу. Женщина сказала, что если отсрочка расставания будет благоприятна для ребенка, то она готова пожертвовать отношениями с любимым мужчиной.
Начнем с того, что консультант не может принимать жизненно важные решения за своих клиентов. Но могу ли я, по крайней мере, себе ответить на вопрос матери? Ответ должен быть «нет» или «нет в свете имеющейся в моем распоряжении информации»? Ведь, как я уже сказал, все зависит от того, как мать и отец сформируют свои взаимоотношения, оставшись вместе еще на несколько лет. Смогут ли они показать ребенку пример позитивных отношений? Сможет ли мать простить дочери, что ради нее отказалась от личного счастья? Кроме того, обоснованность того или иного утверждения связана с тем, в каком состоянии находится Ирма: завершила ли она индивидуализацию в первые три года своей жизни, достигла ли удовлетворительной триангуляции отношений первичного объекта и т. д. Если нет, боль разлуки будет угрожать развитию постоянства объекта. И даже если Ирма уже совершила эти шаги, надо спросить, в состоянии ли родители дать продолжение ее отношениям с любимым отцом, поддержать ее, помочь справиться с реакциями на развод, а также пережить постразводную травму. Потому что, как мы видели, даже уже совершенные достижения не защищены от регрессивной деструктуризации.
В конечном счете, важно, чтобы каждая мать после развода знала, как создать семейную среду для прогрессивного эдипова развития маленькой девочки вместе с новым партнером. Это, помимо прочего, зависит от того, как развиваются отношения Ирмы и нового партнера матери; способен ли отец по-прежнему любить дочь, хотя она поддерживает нежные отношения с мужчиной, который отобрал у него жену; согласятся ли мать и ее новый партнер с тем, что отец Ирмы будет частью их новой семьи, несмотря на развод. Таким образом, на вопрос, вынесенный в название данного раздела, можно ответить вполне четко: «оптимального возраста» не существует. Есть лишь более или менее удачные варианты, соответствующие уровню развития и психологическому состоянию ребенка; социальные, экономические и психологические факторы и т. д. Случай Ирмы позволяет сделать и еще одно открытие – осознать, насколько важна профессиональная помощь родителям в кризисных ситуациях, когда они сами не могут справиться с обстоятельствами.