Ребенок после развода
Важнейшим моментом, который мы наблюдали в ходе работы с разведенными родителями, является то, как воспитательная ответственность согласуется с личными желаниями и страхами мам и пап. Вряд ли мать скажет: «Моя дочь страдает из-за развода, а после посещений отца в выходные ей особенно плохо, ведь она знает, что не увидит его в течение двух долгих недель. И я понимаю, что ей будет гораздо легче, если она сможет видеться с ним чаще. Но проблема в том, что я не могу принять свою злость, когда она говорит о нем, потому что чувствую себя униженной». Едва ли отец скажет: «Когда мальчик цепляется за меня во время прощания, я понимаю, насколько болезненно для него расставание и как сильно он хочет снова быть вместе». Скорее, будет так: мать убеждена, что посещения вредят ребенку, или отец полагает, что ребенку плохо с матерью, раз ребенок не хочет от него уходить.
Трудности разграничения желаний ребенка и собственной персоны (или своих противоположных стремлений, например педагогических идей и эгоистических желаний) стоят в одном ряду с отрицанием боли, которую родители причинили детям при разводе. Чувство вины, видимо, так невыносимо, что большинству родителей не остается ничего другого, как оспаривать законность мотивов ребенка («я имею право на свои потребности!») или маскировать личные потребности под «объективный» интерес ребенка («я делаю это только ради блага ребенка!»).
Адвокаты, эксперты и суд призваны подтвердить объективную обоснованность педагогической идеологии (рационализации) одного родителя в отношении другого. В результате большинство непосредственных и опосредованных реакций ребенка на развод рассматривается не как главная проблема, которая должна беспокоить обоих родителей и заставить их что-то предпринимать сообща. Наоборот, реакции детей часто используются при обоюдном конфликте в личных интересах. Речь идет о продолжении супружеских конфликтов, которые не удалось урегулировать ни юридическими методами, ни разъездом, или об особых конфликтах, вызванных разводом (ср. с главой 9). Поэтому то, что ребенок писает в постель, доказывает, что «это отец виноват», агрессия ребенка – итог «влияния отца» или «мать настраивает его так». Если ребенок спокойный и храбрый – это расценивается как подтверждение того, «как ему хорошо со мной одной» и т. д.
10.1. Постразводный кризис объектного отношения к отцу
Роль ребенка в конфликтах родителей после развода является пассивной. Он является в данном случае не «преступником», а жертвой. Его поведение «функционализируется» намерениями родителей. С другой стороны, дети стремятся уменьшить свою боль и беспокойство. Мы уже много узнали о переживаниях ребенка после развода и знаем, что противоречивы не только эмоциональные импульсы родителей. У большинства детей, на контрасте с любовью к отцу и матери и желанием восстановить семью в первоначальном составе, есть и обратные стремления – в частности, желание «исключить» ушедшего родителя, перестать контактировать с ним.
♦ Мы подробно говорили о том, как агрессия, возникающая в отношениях с матерью, пугает ребенка. Тем не менее он любит мать и чувствует себя зависимым от нее (после развода – больше чем когда-либо). Этот страх можно уменьшить, если перенести часть агрессии на отсутствующий и, следовательно, менее важный объект. Большинство страхов, которые переживают дети в своих первичных объектных отношениях, вызвано опасностью со стороны «злой» части родителей. Среди причин – избирательное восприятие поведения взрослых, фантазии, проекции. Концентрация опасности на отсутствующем родителе дает ребенку шанс обрести постоянную уверенность рядом со вторым (обычно матерью). Перенос страха[125] может быть прямым следствием отложенной агрессии – так действуют проективные защитные механизмы («Я ожидаю/боюсь получить от вас то, чего хочу для себя»). Чувство вины, которое развивается у детей в связи с разводом, может резко усилить опасения по поводу возможного «возмездия». У мальчиков большую роль играют эдиповы фантазии (отнять у папы маму, выжить отца или желать, чтобы тот исчез). Девочки чувствуют себя более виноватыми за преданность, которую они проявляют по отношению к матери. А страх, который испытывают многие девушки в эдиповом и постэдиповом возрасте, напоминает страх мести разочарованному возлюбленному.
♦ Обычно мать ненавидят за то, что она прогнала отца, забрала его. А отец, ушедший родитель – тот, кто фактически бросил, позволил себе оставить ребенка без любви. Поэтому большая часть нарциссических нарушений, которые приобретают дети в ходе развода, связана с отцом. Чем лучше ребенку удается убедить себя в том, что он не очень сильно любил отца, что без отца можно обойтись и что он на самом деле – плохой человек, тем меньше обида. Некоторые дети, наоборот, сохраняют обиду и не могут простить ее отцу (часто всю жизнь). Они воспринимают себя как «брошенных» и мстят за это.
♦ Иногда позитивно окрашенные стремления, направленные на мать, могут быть обращены на отца. Так, эдипово чувство вины мальчиков является обратной стороной желания жить с матерью вдвоем. Идентификация ребенка с матерью может привести и к тому, что он отказывается от отца.
Эти и другие мотивы создают мощные аргументы против любви к отцу. Таким образом отрицается важность его роли, значение отца для защиты ребенка от «всесильной» матери и т. д. Психодинамическая проблема заключается в том, что побуждения, направленные против отца, которые должны служить борьбе с чувством вины и страха, на самом деле лишь усугубляют психологические конфликты. Дети часто переключаются с горячей любови на ненависть. Смещение агрессии на отца успокаивает и обеспечивает объектные отношения с матерью, но усиливает нарциссические конфликты: «примиренные» отношения с матерью укрепляют ее власть, ребенок чувствует себя маленьким и беспомощным (мальчики чувствуют себя «не мужественными»). Все это увеличивает потребность в поддерживающем, укрепляющем «третьем объекте» – отце. У некоторых детей можно наблюдать, как чувство вины и страхи, спроецированные на отсутствующего родителя, приводят к формированию отвращения к отцу. Возникает противоречие, и, борясь со страхами, дети пытаются доказать, что опасности нет, или примириться с отцом. Обе попытки в большинстве случаев обречены на неудачу, так как опасность здесь связана не с реальным опытом отношений ребенка с отцом, она зависит от самого ребенка, его продолжающихся объектных конфликтов с матерью. Эта опасность каждый раз «создается» заново.
Амбивалентные конфликты проявились в поведении шестилетнего Николауса. Мальчик сильно отождествлял себя с отцом, часто говорил о нем; делал рисунки в детском саду и дарил их отцу; регулярно спрашивал по телефону, когда тот вернется. Однако в согласованные дни посещения Николаус прятался за диван, не хотел никуда идти с отцом и ревел, когда мать пыталась оставить их наедине. К тому же мальчик часто болел. Это были уже не обычные проблемы расставания, которые обсуждались ранее (ср. с разделами 9.1 и 9.2). Ребенок испытывал сильный гнев и страх по отношению к отцу, которые, видимо, проявились, когда отношения (вполне желанные) должны были стать «серьезными». На расстоянии же мальчик мог сохранять триангуляционное равновесие. Но не только страх перед отцом делал дни посещения «опасными». Уход матери (или от нее) вызвал страх потерять еще и ее. Видимо, Николаусу удалось справиться с частью этого страха в повседневной жизни с матерью: он контролировал ее изо всех сил; и, кроме того, понял, что можно обойтись без человека, зная, что он у тебя есть; на безопасном расстоянии он мог представлять отца как объект полной замены; в конце концов, идентификация с отцом, вероятно, дала мальчику немного силы и независимости от матери. С другой стороны, когда мать уезжала, Николауса одолевал страх, что она может не вернуться.
На примере Николауса мы можем видеть, насколько внутренние конфликты ребенка переплетаются в его отношениях с обоими родителями, и насколько детям трудно понять мотивы:
♦ либидинозных, агрессивных и нарциссических потребностей;
♦ безопасности (защита против угрожающих опасностей);
♦ продолжения первично либидинозных отношений с матерью и отцом.
Эти противоречия часто бывают скрыты (имеется в виду внешнее поведение) от стороннего наблюдателя, что также связано с различиями в отношениях между матерью и отцом. Мать чаще является основным, а отец – второстепенным объектом. Психологические конфликты, связанные с отцом, чаще «решаются» путем подчинения и адаптации, чем конфликты с матерью. Может сложиться впечатление, что постразводный кризис детей (регрессия, деструктуризация) вращается почти исключительно вокруг объектных отношений с матерью, а кризис в отношениях с отцом связан скорее с потерей его реабилитирующей и «стабилизирующей» триангуляционной функции. Я тоже сначала разделял данную точку зрения[126]. Соответственно, демонстративный отказ от отца можно понять как спонтанную реакцию либо проявление посттравматического синдрома, который помогает защищаться от объектно-связанных конфликтов, прежде всего с матерью.
Однако в последнее время у меня появилось больше возможностей для изучения отношений между ребенком и отцом сразу после развода – я консультировал многих разведенных отцов. И теперь, исходя из нового опыта, я склонен полагать, что механизмы защиты (отсрочка, проекция, отрицание; см. выше), которые становятся «базой» для отказа от отца, на деле вступают в силу еще во время острого кризиса после развода. Положительное значение отца для таких детей все еще так велико, что создает дополнительную область психологических конфликтов. Если это так, амбивалентный конфликт, направленный на отца, можно рассматривать как своего рода промежуточный симптом. Он не уменьшает страхи, возникающие вследствие постразводного кризиса.
10.2. Отказ от отца как особый вариант посттравматической симптоматики
Если окружающая среда не в состоянии обеспечить ребенка поддержкой, которая позволяет ему пережить боль развода без значительных потерь (глава 1), эго ребенка задействует бессознательные защитные механизмы, чтобы временно справиться с продолжительным кризисом (он может длиться неделями и месяцами, иногда – больше года), и опасной психологической перестройкой (главы 2 и 3). Благодаря посттравматической защите ребенок «вырывается» из психологического хаоса, а процесс вытеснения, модификация влечений и изменение схемы восприятия помогают выстроить обновленную систему представлений о себе, объектах и отношениях – новое мировоззрение, которое обещает сравнительно спокойную жизнь. Подобное равновесие достигается путем некоторых жертв со стороны психического здоровья и возможностей развития – это могут быть невротические симптомы, ограничения некоторых функций эго (например, потери в когнитивных и интеллектуальных навыках). У ребенка формируется повышенная склонность реагировать на стрессовые ситуации потерей психического равновесия и (или) тяжелыми психическими заболеваниями[127].
Жизнь человека, и ребенка в частности, развивается в рамках реальных и внутренних отношений. Как правило, это относится и к невротическим проявлениям. Возьмем послушание в качестве примера невротического поведения. Оно возникает, когда часть ненависти из-за соперничества или отвергнутой любви направлена на самого себя («я ничего не стою»; «я не могу сравнить себя с ним (с нею) и поэтому не имею права ничего желать»), а другой (объект) воспринимается с преувеличенным восхищением. Послушание характеризует и определенный образец объектных отношений, который в качестве внутренней модели применяется к различным объектам и переносится на них. У каждого человека есть ограниченное количество примеров внутренних взаимоотношений, которые тесно связаны и выполняют защитную функцию. Так, послушание защищает от собственной агрессии и угрозы со стороны объекта.
Может случиться так, что ребенок воспримет разрыв отношений как единственно возможный или наименее плохой способ справиться со страхом. Развитие такого симптома можно представить в упрощенной форме[128]: ребенок любит отца, но также грустит и злится на него за то, что тот ушел. Если они время от времени встречаются, ребенок смиряется со сложившимся положением дел и таким образом что-то получает от отца. Эти чудесные часы он не хочет портить упреками и агрессией – забывает о них на время. Однако бывает и так, что забывать становится все труднее. У ребенка почти ничего не осталось от ушедшего отца, что могло бы успокоить его разочарование и гнев. Кроме того, есть проблемы с мамой; страх, что она тоже уйдет; разочарование и гнев, что она не предоставляет ребенку доказательств любви, необходимых в данный момент, – у нее нет на это времени. Это заставляет ребенка злиться не только на маму, но и на папу, который бросает его в сложной ситуации, не помогает и не показывает выхода.
Чем глубже постразводный кризис, тем более «плохими» (непонятными, нелюбимыми, безрассудными) в глазах ребенка выглядят родители, тем труднее сохранять лицо, когда приходит папа, тем сильнее хочется предъявлять претензии. Более того, ребенок слишком боится полностью потерять отца, поэтому может какое-то время адаптироваться и (или) подчиниться (см. выше) родительской договоренности о «перемирии». Это делает ситуацию еще более невыносимой. Суть в том, что ребенок рискует полностью потерять добрые образы мамы и папы, а это означает остаться одному в мире, полном зла. Подобного нельзя допустить. Каждому ребенку (да и только ли детям?) нужен кто-то, кому можно доверять и с кем выстроены хорошие отношения. Ребенок не может найти себе новых родителей, а к старым доверие утрачено.
Есть две разные версии с позиции ребенка: мама считает злым и виноватым только отца, папа – исключительно маму. Присоединение ребенка к одной из этих версий позволило бы ему многого добиться: «хороший» родитель будет освобожден от вины и наделен доверием, а агрессия будет направлена на второго, «виноватого» родителя. На него же можно будет взвалить и собственное мучительное чувство вины. Чем злее и недостойнее кажется «виноватый», тем меньше причин у ребенка доверять «этому человеку» в дальнейшем. Так постепенно развод начинает казаться удачным решением проблемы. Кроме того, ребенок замечает, насколько хорошо его «понимание» влияет на второго («хорошего») родителя. Желание спокойного единения и безраздельного внимания со стороны родителей просыпается снова. Но кого из двоих выбрать? В разгар кризиса большинство детей выбирает маму. По двум причинам. Во-первых, потому что для маленького ребенка мать являет собой необходимый объект, и, во-вторых, жить с тем, кого отвергаешь, невыносимо, а дети в основном остаются с матерью[129]. Таким образом, отца приносят в жертву душевному равновесию, и наступает день, когда ребенок дает понять, что больше не хочет его видеть.
Как работает этот механизм защиты, понятно, но возникает вопрос: почему не все дети так реагируют и почему отказ от отношений с отцом не является решением посттравматического конфликта? Ответ детально рассмотрен в приведенном выше описании. Решения, которые приводят к отказу от отца, по большей части принимаются подсознательно. Они зависят от условий, особенностей восприятия, а также конкретных оценок ребенка, связанных с поведением окружающих.
Поэтому, по моему опыту, вероятность отказа от отца тем выше, чем:
♦ важнее и ближе были объектные отношения у ребенка с матерью перед разводом (по сравнению с отцом)[130];
♦ больше ребенок вовлечен в постразводный кризис;
♦ дольше ребенок не видит отца в трудный период;
♦ больше ребенок разочаровывается при встречах с отцом;
♦ упорнее родители отрицают общую вину (каждый «назначает» виноватым другого);
♦ чаще родители показывают ребенку свою взаимную ненависть.
С другой стороны, если отец всегда имел огромное психологическое значение для ребенка, то и после развода он с большей вероятностью будет бороться за сохранение отношений. Если страхи, возникающие после развода, остаются в определенных рамках, особенно сильной защиты обычно не требуется. Когда ребенок регулярно видит отца и тот принимает участие в его жизни, гнев и разочарование смягчаются. Но зато сохраняется конфликт с матерью. Наконец, общая ответственность родителей за боль ребенка снимает необходимость искать козла отпущения и освобождает место альтернативе – прощению и доверию. Ни одно из этих обстоятельств само по себе не определяет решение ребенка «за» или «против» продолжения отношений с отцом, но, собранные воедино, они имеют большой вес.
Отказ от отца – вариант посттравматического разрешения конфликта, который встречается гораздо чаще, чем можно предположить. И это далеко не всегда происходит в открытой форме. Антону сегодня двенадцать лет. Его родители развелись пять лет назад. С тех пор он регулярно навещал отца каждые выходные. Так что, видимо, все в порядке. Но лишь на первый взгляд. Исследования показали, что мальчик не простил отца и что тот для него «умер». Сначала Антон принимал приходящего отца, потому что мать просила его об этом, боясь ссор с бывшим мужем. Постепенно мальчик выстроил собственный мир: у него были друзья, поблизости – озеро для купания, луга и леса для катания на велосипеде, игровой компьютер, видеотека и т. д. Однако близкого контакта с отцом не было. Антон научился использовать его самого, а также его деньги и дом, это стало чем-то вроде щедрого подарка. Но отца как личность из-за сильной боли первых нескольких месяцев после развода сын никогда не воспринимал. Когда-то мать выступала против их общения – боялась, что бывший муж «купит» любовь сына. Однако, достигнув соглашения с бывшим мужем, женщина дала ребенку модель отношений – экономически использовать отца. Находясь в сильной идентификации с матерью, Антон эту модель взял на вооружение и воспринимал отца без благодарности, рассматривая все, что тот делал, как долг и обязанность. Сам отец, испытывая разочарование и неуверенность в отношениях с сыном, поддался соблазну заменить эмоциональные отношения материальными благами, не стал работать над примирением и восстановлением доверия.
Итак, в этом разделе я хотел еще раз показать, что дети играют очень личную и активную роль в формировании отношений после развода. С двух позиций (см. главы 1, 2 и 9). Во-первых, они ни в коем случае не являются исключительно «реагирующими» участниками, они влияют на поведение родителей. Дети, испытывающие амбивалентные чувства к отцу, неохотно идут на контакт с ним, и отец начинает испытывать неуверенность и разочарование, постепенно ослабляя попытки наладить контакт с сыном или дочерью. Если ребенок полностью или частично отказывается от отца в рамках посттравматической защиты (как в случае с Антоном), отец «снимает с себя полномочия». Во-вторых, я пытался показать, что поведение, которое влияет на развитие событий, не просто случается – оно играет важную бессознательную роль в психологических конфликтах, которые, в свою очередь, вызваны окружающей средой.
В конце предыдущей главы я писал, что семейные констелляции после развода часто обусловлены бессознательной коалицией родителей. Здесь нужно добавить кое-какие сведения о бессознательных процессах, происходящих в душе ребенка: к таким постразводным констелляциям относятся минимум три.
10.3. Мама здесь, папа там… особенности раздельных объектных отношений
Психологические конфликты детей и родителей, а также конфликты между папой и мамой определяют жизнь разведенных семей на долгие годы. Очень сильно меняется жизнь ребенка – ему приходится отдельно переживать и отношение к отцу, и отношение к матери. Аспектов три: во-первых, это территориальное разделение; во-вторых, большую часть времени ребенок проводит с одним родителем и незначительную – с другим; в-третьих, разделение в смысле нахождения в один момент времени с папой или мамой. Общение с обоими родителями одновременно – опыт, в котором ребенку отказано, даже если родители не конфликтуют и делят ответственность за воспитание между собой.
Чтобы понять психологическое значение, которое по причине развода утрачивает внешняя система триангуляции, предлагаем изучить функции ее структур, действующих в рамках нормальной семьи. Они очень важны с точки зрения психологии развития, поэтому присутствуют и в разведенных семьях, но вопрос, в какой степени. Поскольку здесь меня интересуют не личностные конфликты и конфликты отношений, как в предыдущих разделах, а структурные особенности взаимодействия взрослых и детей после развода, я сравнил ситуацию в классической семье с двумя родителями и в хорошо функционирующей семье после развода. Предположим, отец, мать и дети смирились с новой обстановкой; отец каждые вторые выходные месяца забирает детей; они охотно проводят с ним время, все еще (или опять) любят его и знают, что имеют на это право (есть поддержка матери); между визитами дети изредка контактируют с отцом – с ним можно связаться по телефону[131]; социальная и экономическая ситуация вполне удовлетворительна. И еще одно важное условие: у обоих родителей нет нового постоянного партнера. Итак, что мы видим?
а) Разрешение конфликта через триангуляцию. Я неоднократно отмечал большую роль «третьего объекта» для разрешения конфликтов объектоотношений. В первые три года жизни его даже можно рассматривать как одно из важнейших условий успеха индивидуализации (см. главу 5). На протяжении всей жизни существование хорошего, любящего «третьего объекта» помогает компенсировать напряженность, возникающую в отношениях между другими объектами, нейтрализовать агрессию и смягчать беспокойство. Возможность обратиться к «третьей стороне» увеличивает шансы того, что конфликты объектных отношений не будут разрешаться с помощью бессознательных защитных механизмов. В семье после развода, конечно, будут сложности, и чем ребенок младше, тем их больше. Если происходит неудача, начинается гнев и отчаяние, маленькие дети нуждаются в уравновешивающем объекте здесь и сейчас. Иногда можно подождать до вечера: надуться, рассердиться на маму и представлять себе, как вечером вместе с папой можно будет ее игнорировать. Но малыш не может утешать себя таким образом неделю или две. Он зависит от матери, и конфликт неизбежен. Только в очень благоприятных условиях дети старшего возраста (около семи лет) могут частично компенсировать такой дефицит с помощью воображения («Папа поступил бы сейчас совсем иначе» или: «Когда я буду с ним, то…» и т. д.).
Кроме того, поездка ребенка к отцу легче воспринимается матерью. Если между матерью и ребенком возникает ссора и малыш начинает говорить об отце или кидается к телефону, материнский гнев может усилиться. (Нередко доходит до высказываний: «Ты можешь уходить, если считаешь, что так для тебя лучше. Никто не держит!» Матери чаще всего не понимают, что делают, и даже гордятся, если ребенок после этого чувствует себя побежденным. А ведь они фактически говорят ему: «Мне плевать на тебя, можешь идти! Я не буду плакать».)
б) Коалиция против «предпочитаемого» брата или сестры. Это особая форма облегчения конфликтов путем триангуляции. По вечерам и в выходные отец может помочь, если у ребенка возникает чувство, что мать предпочитает ему брата или сестру. Такое ожидание утешает в течение дня, приносит облегчение – это реальная помощь, а не просто компенсация, особенно когда речь идет о младшем брате или сестре, которым мать уделяет больше внимания.
Отец, которого ребенок навещает раз в две недели, вряд ли может выполнить данную функцию. Напротив, существует опасность, что если он с обоими детьми, то и сам предпочтет младшего старшему. Поэтому, если в семье более одного ребенка, важно сделать так, чтобы отец видел детей по отдельности, с каждым занимался индивидуально и сообразно его возрасту. Это создает небольшой «нарциссический баланс» и может облегчить детям старшего возраста возможность говорить о своих проблемах. Ведь «приходящий» отец не в состоянии смягчить соперничество детей за мать.
в) Взаимопомощь родителей. Каждому, кто имеет дело с детьми, знакома ситуация, когда взрослый сильнее отождествляется с ребенком, понимает его чувства и точку зрения, становясь свидетелем разногласий ребенка и другого взрослого. Этот феномен играет большую роль и в семье. Отец никогда не бывает более чувствительным и понимающим по отношению к ребенку, как в ситуации, когда мать строго придерживается определенных правил или наказывает за их нарушение – и наоборот. Идентификация с ребенком является одной из предпосылок триангуляции. Кроме того, обычно присутствуют два других важных эффекта. Первый заключается в том, что родитель, отождествляющий себя с ребенком, способен помочь другому избежать проблемы и лучше понять, что происходит. Мать может увидеть, что проявления, которые ей кажутся агрессией – лишь небрежность и шалость; отец может понять, что ребенок не собирался эгоистично вмешиваться в разговор – лишь хотел срочно поделиться важной новостью. И так далее. Одним словом, родители способны обеспечить друг другу частичное содействие в воспитательном «надзоре». Другой важный эффект – то, что идентификация, возникающая в ходе ежедневных конфликтов, может увеличить способность «невовлеченного» родителя к эмпатии[132].
Этот педагогический «механизм» не срабатывает, если второй родитель не живет с ребенком под одной крышей. Поэтому конфликты чаще встречаются между детьми и матерями-одиночками. Отсутствие понимания приводит к бессилию, а оно становится основанием для дальнейших конфликтов. Отец в этом смысле незаменим. Другие люди не могут выполнить эту важную функцию. Другие редко проводят время с ребенком, они не хотят вмешиваться, а кроме того, родители сами могут быть против таких вмешательств (например, если в качестве третьей стороны выступают дедушки и бабушки).
г) Разделение взрослого и детского мира. В паре мужчина и женщина могут удовлетворить большую часть сексуальных, любовных и коммуникативных потребностей друг друга, могут вместе решать проблемы и т. д. С точки зрения детей это значит, что они свободны от чувства ответственности за благополучие родителей и могут оставаться детьми. После развода все меняется. Женщина редуцируется до матери, и центром ее мира становится ребенок. Удовлетворить мать, не разочаровать ее и не обидеть – задачи, которые стоят перед сыном/дочерью. И они идут вразрез с детскими эгоистическими желаниями, нарциссическими и агрессивными побуждениями. Тут многое зависит от образа жизни матери после развода. Если она останется социально активной, сохранит свои увлечения (спорт, творчество и т. д.), будет профессионально успешной, это освободит ребенка от необходимости «заменять» маме ушедшего мужа. Поэтому так важно не оставаться «просто матерью».
д) Не нужно бояться споров и разногласий. Если папа или мама злятся на маленького ребенка, это его пугает: «Станут ли они снова хорошими? Будут ли по-прежнему любить меня?» Если дети злы на маму или папу, появляется и другой страх: «Исполнятся ли мои злые пожелания? Они простят меня или будут мстить?» Садистские эмоции и пожелание смерти любимым объектам вполне нормальны для маленьких детей. Обычно они подавляются между четвертым и шестым годом жизни или преобразуются в менее отчаянные желания[133]. Часть неизбежной агрессии дети учатся переносить в повседневную жизнь. Вероятно, потому, что постепенно выясняется: агрессивные желания и фантазии не исполняются, родителям вовсе не грозит страшная расправа, а разногласия – не катастрофа, ведь за ними всегда следует примирение[134].
С этой точки зрения детям разведенных родителей тяжело, особенно маленьким. Даже если расставание папы и мамы они и не воспринимают как реализацию собственных агрессивных желаний, различия во мнениях родителей приводят к затуханию взаимной любви. Таким детям нужны модели борьбы с агрессией, которая не ставит под угрозу других людей и их самих, не разрушает отношения. Естественно, расставшиеся родители такой модели не дают. Во-первых, потому что они уже не смогли сами использовать эту модель (ведь разногласия привели к расставанию), во-вторых, потому что почти каждое несовпадение во мнениях между разведенными родителями ввергает ребенка в конфликт лояльности и вызывает новый (часто необоснованный) страх потери.
е) Брак как модель гетеросексуального партнерства. Любовные и партнерские отношения имеют две подсознательные основы – это процессы перенесения и идентификации. Во-первых, человек переносит на партнера образцы объектных отношений из детства, что в подсознании превращает его в некоторой степени в отца, мать (или, может, в брата или бабушку), и, во-вторых, человек идентифицирует себя с собственным отцом и (или) матерью и даже с их отношениями. В конце концов, брак становится центральной подсознательной моделью позднейшего оформления отношений (даже когда дети со временем испытывают желание освободиться от определенных образцов родительского супружества). С одной стороны, речь идет о «предсказанных заранее» формах отношений, с другой – и это особенно важно – о фундаментальной вере в возможность удовлетворительных отношений мужчины и женщины. Что касается борьбы с агрессией, дети разведенных (одиноких) родителей лишены такой модели. Строго говоря, они растут с идеей, что отношения мужчины и женщины не имеют реального шанса на жизнь.
ж) Компенсирующая триангуляция. В «треугольной» семье отец может хотя бы иногда вмешаться, если мать из-за текущих стрессов или каких-то личностных характеристик не способна адекватно выполнять запросы ребенка (раздел 5.5). Компенсационная триангуляция дает больше чем просто восполнение материнского (или отцовского) дефицита: приходя друг другу на помощь, родители до известной степени «страхуют» объектные отношения. Проще говоря, если отец часто обнимает ребенка, берет его на руки, носит и поет ему песни, тот легче переносит неспособность матери к таким проявлениям нежности. Ребенок меньше упрекает мать и не делает вывода, что она недостаточно его любит.
Мы уже обсуждали, что в семьях, где компенсационная триангуляция играла особую роль для сохранения психического равновесия ребенка, развод становится особенно драматичным. Проблема не только в расставании, но и в необходимости жить раздельно. Отец может все еще играть уравновешивающую роль, но триангуляция (выравнивающее участие в объектных отношениях) уже не работает. Недостатки матери становятся очевидными. С точки зрения ребенка все выглядит так: «Мало того, что я вижу папу гораздо реже, мама тоже изменилась».
з) Мир отца. Значимость отца не исчерпывается ролью «третьего объекта» и партнера матери. Он представляет собой мужскую сторону жизни. Следует признать, что в последние десятилетия социальные представления о том, что следует считать женским и мужским (за пределами биологических функций), сильно изменились. Тем не менее у мужчин и женщин или отцов и матерей по-прежнему существуют гендерные роли. В семейном контексте они не только имеют решающее значение для развития у ребенка представления о том, что такое «мужчина» и «женщина» (см. ниже), но и устанавливают определенное разделение труда.
По моему опыту, для развития ребенка в большинстве семей мужчина/отец выполняет следующие важные функции:
♦ формирование представления о внешнем мире;
♦ «неуязвимость» к действиям и нападениям ребенка;
♦ воплощение таких характеристик, как «большой», «сильный», и вытекающих из них – «конкурентоспособный» и «уверенный в себе»;
♦ в последующие годы – репрезентация профессионального успеха и социального положения[135].
С «репрезентацией внешнего мира» мы познакомились, когда рассматривали отцовские функции в процессе раннего триангулирования (глава 5). Данную функцию, по моему мнению, женский объект взять на себя не сможет. Это связано с тем, что другие женщины, имеющие близкие отношения с ребенком (бабушки, няни и т. д.), обычно идентифицируют себя с матерью и ориентируются на пример материнских отношений. Значит, подобно первичному объекту (матери), они имеют тенденцию к таким проявлениям, как защита, близость, кормление. Женщины активируют у младенца специфические потребности и ожидания, подобные тем, что направлены на мать. Отцы тоже отчасти идентифицированы с матерью, иначе они не смогли бы выполнять функцию «острова» (сравним со с. 124). Но в отличие от женщин, большинство мужчин не находят удовлетворения в роли «второй матери». Если же тщеславие подталкивает их к тому, чтобы «уесть» женщину, выступить в роли «лучшей матери», приходится ограничивать свою мужественность по отношению к ребенку. Для подсознания мужчины ребенок является скорее «продуктом» тела, а не его частью, как у матери. Поэтому инстинкт защиты проявляется в меньшей степени. Отцы играют с детьми более рискованно и неосторожно[136], поэтому для маленького ребенка они становятся источником удовольствия и радости, приходящих извне, а не из возможности нового воссоединения с матерью.
Я рассмотрел данный аспект ранней триангуляции более подробно, потому что существуют различия в объектных отношениях в раннем возрасте (вторая половина первого года жизни), связанных с отцом и матерью / мужчиной и женщиной. И эти различия имеют значение не только для детей, но и для самооценки родителей. То, как человек себя видит в качестве отца или матери, всегда связано с опытом, полученным в первый год жизни. Поэтому для ребенка и разведенной матери чрезвычайно сложно, почти нереально интегрировать в свои внутренние отношения мужские, отцовские аспекты. (И наоборот, если речь об одиноком отце – возникают сложности с материнскими аспектами.)
О значении «неуязвимости» родителей мы уже говорили. Отцы менее ранимы, не так восприимчивы к агрессивному поведению детей и конфликтам, чем матери (ср. с разделом 9.6). Они не принимают на свой счет то, что называется детским «непослушанием», «озорством», «бездумностью» и т. п. Мужчины в состоянии принять желания ребенка, стоящие за его поведением, даже если не одобряют действия сына или дочери. Это позволяет им сказать: «Нет, потому что…», не злясь и не упрекая ребенка в том, что дело дошло до конфликта («Ты опять начинаешь…», «Не мог бы ты быть повнимательнее?», «Ведь от тебя требуется немного…» и т. д.). Такое поведение освобождает ребенка от чувства вины и необходимости доказывать свою правоту, проявляя агрессию. Ребенок знает, что его воспринимают всерьез, и может принять ограничения, которые озвучивает отец[137]. Это облегчение и для матери, и для ребенка, и этого облегчения они оказываются лишены, когда отец больше не является частью повседневной жизни. И это – еще одна причина, по которой в отношениях между матерями и детьми после развода столько конфликтов.
Сила, конкурентоспособность и напористость в нашем обществе считаются мужскими качествами. Дети, которые вынуждены жить без отца (особенно в возрасте 5-10 лет), лишаются этого «образца», объекта идентификации. (Для девочек в современных условиях частичная идентификация с «мужской» позицией тоже важна.) Есть шанс частично восполнить этот дефицит, если отец после развода в той или иной форме продолжает выполнять эту функцию, его контакт с детьми – достаточно близкий, и общение происходит регулярно. Другие люди мужского пола, с которыми ребенок близко общается и которые ему нравятся, способны отчасти заменить отца в этом отношении: это может быть дедушка, дядя, воспитатель и т. д. Способность конкурировать они могут усвоить от него, также важным будет образец профессионального успеха. Однако нужно отметить, что в целом профессиональные успехи современных женщин велики, и «карьерность» уже нельзя рассматривать как специфическое мужское свойство.
и) Триангуляция и гендерная идентичность. Период между четвертым и седьмым годами жизни – эдипова фаза – имеет решающее значение для развития примера «треугольных» объектных отношений. В это время поиск сексуальной идентичности начинает играть особенно большую роль. Оба процесса тесно переплетены между собой (ср. с главой 6). Мы уже знаем, какие последствия для развития имеет отсутствие любящего отца в этот важный период (разделом 6.1). Рассмотрим эту ситуацию, исходя из предположения, что ребенок удачно прошел этот этап развития (ср. с разделом 6.2).
Психоанализ говорит о том, что идентификация с родителем своего пола «завершает» эдипов комплекс, но не следует понимать идентификацию как отдельный, единичный процесс. Идентификация происходит в динамике. Чем меньше возможностей приобрести реальный опыт общения с отцом имеет мальчик, тем выше вероятность идентификации с «искаженным» образом отца. Он может быть идеализированным, а может, наоборот, предполагать обесценивание отцовской фигуры. И скорректировать эти искажения через повседневный опыт ребенок не сможет. Оба варианта – отождествление себя с обесцененным или идеализированным мужским объектом – доставляют боль. В одном случае – потому, что ребенок идентифицирует себя с качествами, которые в мире, где доминирует мать, «не котируются». А во втором случае – потому, что мальчик подражает идеалу, который недостижим. Кроме того, идентификация с психологической точки зрения является иллюзией. Это значит, что ребенок шести-семи лет может хотеть быть «человеком, подобным папе», не вступая при этом в конфликт, – пока задачи, поставленные перед «настоящим мужчиной», фактически выполнены. Речь о том, чтобы удовлетворять мать (особенно сексуально), защищать семью, быть успешным и т. д. Если мужчина выполняет эти функции, мальчик как бы участвует в этом – отец «волшебным» образом поддерживает мужскую иллюзию сына[138]. Если же эти условия не выполняются, мужская идентификация может рухнуть. А тяжело переживаемое ущемление дает мощный импульс усиленному виду идентификации с доступным сильным объектом – матерью.
Кажется, что девочкам в этом плане легче. Ведь отсутствие отца не влияет на идентификацию с матерью. Но сексуальная идентичность развивается не только в контакте с родителем своего пола – взаимодействие с родителем противоположного пола тоже очень важно. Маленькая девочка, как и мальчик, идеализирует отсутствующего отца или обесценивает его. Вторая проблема – любовное отношение к отцу имеет функцию компенсации раннего комплекса неполноценности (ср. экскурс на с. 134 и далее). Быть «без отца» может означать для девочки «быть неполноценной» («без пениса»). Это может привести к нарушениям идентичности: быть женщиной – значит быть несовершенным, поврежденным, беспомощным и несчастным созданием.
Вопрос в том, оставить ли все как есть, или в хорошо организованной семье после развода все-таки есть возможность противодействовать нарушениям в развитии сексуальной идентичности. Я думаю, к благоприятным условиям (когда мать и отец после развода продолжают выполнять каждый свою функцию нужно добавить еще три важных условия. Во-первых, отношения с отцом после развода должны быть постоянными, должны представлять собой нормальную повседневность – это поможет избежать и идеализации, и обесценивания отцовской фигуры[139]. Интегрировать отсутствующего отца в повседневность помогут неформальные и телефонные контакты, информирование отца о том, как живут дети в перерывах между посещениями; информирование детей о том, что делает отец; атмосфера, позволяющая детям говорить с матерью об отце; в известной степени – общая ответственность за воспитание, в том числе вмешательство отца в педагогические задания (ср., например, с. 230, 243); наконец, возможность время от времени проводить с отцом более-менее длительное время, например короткие каникулы. Во-вторых, для детей желательно (как уже говорилось выше), чтобы мать хорошо себя чувствовала и обязательно вела социальную жизнь вне семьи. Мальчик в этом случае будет меньше страдать от того, что не выполняет в полной мере роль мужчины для мамы, а у девочки появится достойный объект для идентификации. Кроме того, – это обсуждалось в предыдущем разделе (п. «ж»), – разведенные и одинокие матери должны стремиться увеличить контакты детей с мужчинами (дедушками, дядями, воспитателями в лагерях для отдыха и т. п.). Детям из неполных семей в наши дни приходится иметь дело только со взрослыми женщинами: нянями, воспитательницами детских садов, учительницами, детскими психологами. Даже в области медицины, где традиционно преобладают мужчины, ситуация аналогичная: педиатров-мужчин, скорее всего, будет меньше, чем женщин.
Сравнение, которое мы привели, будет неполным, если не спросить: существуют ли родительские функции, которые могут лучше выполнять родители, живущие отдельно?
Многие матери говорят, что с момента развода стали проводить с детьми гораздо больше времени, могут отдавать им больше сил и что положение детей улучшилось – они стали активнее участвовать в повседневной жизни, берут на себя больше ответственности, чувствуют себя более независимыми. Это верно во многих случаях. Я считаю, что не только родители, но и многие дети наслаждаются новым положением в семейной иерархии. Предполагаемые преимущества развода также могут стать важным опытом, который способен отчасти компенсировать потери ребенка из-за развода. Но следует спросить себя, не куплены ли эти преимущества ценой недостатков, которые очень серьезны для дальнейшего психологического развития детей. В свете изложенных выше (п. «а» – «з») соображений возникают аргументы против преждевременной позитивной оценки вышеназванных преимуществ. Это не опровержения, но критические замечания.
Тот факт, что некоторые матери после развода располагают большим количеством времени исключительно для детей, имеет свои недостатки. Прежде всего, ребенок, становясь единственным партнером матери, испытывает проблемы с пониманием того, что она не проводит с ним все свободное время. Раньше он ревновал, когда мама и папа что-то обсуждали или делали вместе, без него, затем поборол свои эдиповы бури и понял, что отношения у родителей существуют не только с ним, но и друг с другом. Путем идентификации ребенок принимает участие в этой любви, даже если из нее исключен. После развода ситуация меняется: ребенок просто перестает понимать, что мать иногда предпочитает посидеть с книгой, посмотреть телевизор, встретиться с друзьями, а не играть с ним. Возникает искушение «полностью завладеть» матерью. Если мать ограничивает эти попытки, сохраняет свою свободу, ребенок обижается. Для женщины риски тоже высоки: в такой ситуации мать обычно склонна жертвовать собой, ребенок становится центром всей ее жизни. Такая тесная связь может затруднить отделение ребенка от матери, лишить его важного опыта одиночества и возможности заниматься чем-то самостоятельно. Одним словом, зададимся вопросом: не опасна ли ситуация, когда мать и ребенок полностью предоставлены друг другу? Может, было бы лучше, чтобы место, которое освободилось после ухода отца, женщина использовала хотя бы отчасти для удовлетворения собственных интересов и потребностей?
Ребенок начинает выполнять несвойственные себе функции, если становится «единственным партнером» матери: приобретает право голоса по многим «взрослым» вопросам, несет больше ответственности за повседневные дела. Это может привести к тому, что начнет стираться граница между поколениями. Если дети чувствуют себя не как дети, а как равноправные партнеры родителя, с которым живут, тяжелые конфликты неизбежны.
И еще одна вещь, о которой нужно упомянуть. Наступит день, когда мать захочет начать новые отношения, и вероятность того, что сын или дочь примет нового партнера и воспользуется преимуществами, которые открывает его присутствие (сравним также со с. 304 и далее), будет гораздо выше, если этот мужчина займет не место ребенка, а то, которое ранее занимали подруги или хобби матери. Пара взрослых людей рядом – лучше для ребенка, чем только мать. В данном контексте, однако, следует помнить, что мы сравнивали не условия развития одной и той же семьи до и после развода, а разведенную семью и «нормальную» семью. В подавляющем большинстве случаев «нормальной» семьи не было и до развода, и зачастую долго. Это значит, что полученные нами теоретические знания ничего не говорят о важном практическом моменте – должна ли конкретная супружеская пара развестись или остаться вместе ради детей? – но могут внести свой вклад в принятие решения. Перечисленные функции семьи с «трехсторонней структурой» (п. «а» – «з»), важные для развития детей, дают нам критерии, которые позволяют решать, в какой степени конкретная семья способна предоставить детям шансы для успешного развития, если родители останутся вместе. Я думаю, важно «демифологизировать» позицию «оставаться вместе ради детей» и внимательно присмотреться к деталям.