Такие переживания приводят к дальнейшему осложнению в отношениях родителей и детей. Для отца младенец становится соперником или еще кем-то, кто не в полной мере отвечает на его любовь и как бы говорит: «Ты недостаточно хорош для меня». Для женщины материнство становится символом ненавистной ей женственности, а ребенок – виновником отдаления мужа. И эта жертва матери не окупается, ведь младенец требует все больше внимания.
Еще одна проблема – компенсаторная концентрация матери на ребенке: теперь он должен выполнять ее желания и требования, которые могут быть удовлетворены только взрослыми. Речь о признании, благодарности, эротических потребностях и т. д. Но малыш не может заменить партнера, и мать разочарована, это увеличивает агрессию.
Наконец, следует подчеркнуть тот простой факт, что чем человек более уравновешен, тем больше у него шансов сопереживать другому. Напряжение и кризис создают риск для родительских компетенций. Мы уже видели один яркий пример – далекоидущие последствия психосоциального стресса, который испытывает мать после развода. Беспокойство и боль, связанные с семейным кризисом, влияют на отношения родителей с ребенком на первом году жизни. В конце концов, речь о стадии развития детей, которая максимально тяжела для родителей. Люди, вступив в супружество, удивляются психическим нагрузкам, которые приносит с собой рождение ребенка. Общество предоставляет будущим родителям массу возможностей, чтобы физически подготовить себя к новой роли, обеспечить здоровье матери и ребенка после родов. Однако кажется, что из общественного сознания исключено то обстоятельство, что в здоровом развитии ребенка в большой степени принимает участие душа – и это не только душа самого ребенка, но и души родителей. Скольких человеческих страданий и психических травм (добавим – и затрат) можно было бы избежать, если бы общество придавало значение психогигиене при подготовке к рождению ребенка. Во многих случаях, вероятно, было бы достаточно, чтобы будущая мать и отец получили подготовку, чтобы для них не было сюрпризом неизбежное возникновение травмирующих обстоятельств.
Можно предположить, что опасность семейных кризисов и тесно связанных с ними кризисов развития ребенка существует только при рождении первенца. Однако это не так. Рождение второго, третьего, а то и четвертого ребенка тоже способно нанести браку непоправимый ущерб и со временем привести к разводу, а на этапе кризиса брака – стать причиной нарушения ранних объектных отношений у детей. Почти во всех случаях, изученных нами, рождению ребенка предшествовали серьезные конфликты. Сознательно или подсознательно родители ждали, что младенец укрепит брак. Роль спасителя, между тем, не по силам ни одному ребенку: ведь она предполагает, что он должен был быть в состоянии доставить родителям столько радости, чтобы они забыли о своих проблемах. Действующий брак часто терпит неудачу из-за рождения желанного ребенка, а ребенок, зачатый не ради него самого, а чтобы «укрепить семью», часто становится бременем для уже проблемного супружества[59].
Ранний опыт ребенка не только определяет его будущее, но, как говорилось выше, составляет основу его развития. Благодаря опыту вырабатываются определенные ожидания по отношению к жизни, кроме того, он дает ряд примеров переживаний и реакций, которые будут использоваться в кризисных ситуациях в будущем (вспомним Пиаже). Дети, чей ранний опыт объектных отношений обременен сильными конфликтами, дети, у которых есть проблемы с базовым доверием, склонны бояться потерять любовь, быть наказанными за «плохие» фантазии и поступки. Такие дети склонны к депрессиям, у них, как правило, бывает дефицит любопытства. Если такие дети сталкиваются с горьким опытом развода родителей, им сложно справиться со стрессом. К типичным психологическим реакциям детей при разводе родителей относятся, как мы уже видели (см. главу 1), страх перед потерей объекта и наказанием, обида и гнев. Эти чувства особенно интенсивны у детей с ранними нарушениями отношения к объекту, поскольку текущее событие активирует ранние травматические переживания. Таким детям не хватает уверенности и мужества, чтобы вступить в будущее, ожидая, что оно будет хорошим, – а это могло бы сделать потерю более терпимой.
Трагедия в том, что большинство детей, чьи родители развелись в первые пять-шесть лет их жизни, уязвимы. Столь невыгодное положение объясняется не только конфликтами первого года жизни: кризисы и неразрешенные объективные конфликты любого этапа ребенок забирает с собой в следующий этап. Это усугубляет ситуацию.
Это, как и другие выводы из следующих глав, проливает новый свет на «реакции развода», а также на психогигиеническую важность развода для детей. Похоже, дело в том, что часть драматических психологических процессов, которые инициируют окончательное отделение родителей и детей, обусловлена не только поводом для развода, но и конфликтной семейной системой (до развода), что могло повлиять на психологическое развитие ребенка на протяжении особенно чувствительного и важного периода времени, что осталось незамеченным окружающими. Как и другие важные события в жизни (работа, потеря партнера, рождение ребенка и т. п.), развод и его последствия в определенной мере являются лишь поводом проверить психическую стабильность детей и связанное с ней ментальное прошлое, из чего следует, что в симптомах развода проявляются ранние нарушения развития.
Всесторонне обсуждать вопрос родителей «Должны мы оставаться вместе из-за детей или нам следует развестись?» еще рано. Простой вывод, который часто встречается в специальной литературе, – развод тем обременительнее для детей, чем они младше, поэтому надо дождаться достижения ими школьного возраста – сомнителен и слишком упрощает ситуацию. Иногда такое промедление создает проблемы, которых лучше избегать. Следующие разделы позволят лучше понять связь между реакцией на развод и историей детей до развода.
Глава 5Ранняя триангуляция и процесс индивидуализации
5.1. Значение ранней триангуляции
Вспомним еще раз об «отчуждении» Михи, которое говорило о том, что совокупность приятных и в то же время порой неприятных переживаний он интегрировал в представление об одном человеке – матери. Дети могут видеть ту же реакцию, если их отец не появляется долгое время. (Время первого отчуждения в большой степени зависит от интенсивности отношений отца и младенца.)[60] Когда ребенок улыбается и отцу, как это толкует Абелин (1971; цитируется из Ротманна, 1978), – это признак того, что он научился отличать отца как личность от матери. Прежде всего, речь о ситуации, когда переживаниям (и соответствующим ожиданиям), формирующим образ матери (первое представление объекта), присваивается «второе лицо», «вторая фигура». Другими словами, ребенок признает мать и отца как целых, внешне разных людей, но обоим присваивает одни и те же внутренние характеристики. Отец изначально является «другой матерью», и наоборот – на образ матери влияет опыт, который ребенок переживает с отцом и другими людьми.
Другой особенностью данного периода является то, что дети способны общаться только с одним человеком за раз. Сколько бабушек, тетушек и даже отцов обижались, что маленький ангел, который всегда их так радовал, не хочет ничего о них знать, как только мама возвращается в комнату. Это же явление обусловливает тот факт, что младенцам трудно внезапно перейти от матери к другому человеку. Даже если он «хорошо его знает», в момент такого перехода он не имеет с ним внутренних отношений и не чувствует ничего, кроме грусти из-за ухода матери. С другой стороны, разлука может стать проблематичной, если, например, бабушка берет на себя материнскую роль в текущем взаимодействии матери и ребенка, то есть занимает место матери. Когда придет время, мать может спокойно «исчезнуть». Постепенно дети учатся различать свои объектные отношения. Как только ребенок начинает распознавать мать и отца как единое целое и проводить внешнюю дифференциацию, он приписывает «объективные» различия в том, как оба подходят к нему с соответствующим выражением лица: отец говорит с ним не так, как мать, реагирует по-своему, играет в другие игры. Так ребенок начинает формировать разные ожидания по отношению к отцу и матери, в результате чего отец – обычно к концу первого года жизни – фактически становится независимым объектом, отличным от матери. Когда приходит время, отец остается, даже когда малыш что-то делает с матерью. Или он приветствует пришедшего отца домой, при этом не забывая о существовании матери. Так малыш учится одновременно общаться с двумя персонами.
Триангуляция – не просто добавление «второго отношения к объекту». По сути, можно говорить о трех видах объектных отношениях: с матерью, с отцом и с обоими родителями. Это создает новый баланс, внутреннюю психологическую структуру, по выражению Ротманна (1981), – и каждое изменение в объектных отношениях с одним родителем всегда влияет на объектные отношения с другим[61]. Рельефная функция третьего объекта, которую мы изучили в предыдущей главе на примере Кристиана (с. 84), является одним из следствий такой системы. И мы видели, как потеря данного объекта, отца (среди прочих условий) увеличивает страх расставания и возмездия, которые возникают в результате развода.
Ссылаясь на работы Малер, Гринакра, Винникота, Абелина и других, Ротманн (1978) указывает на еще одну функцию ранней триангуляции, важную с точки зрения психологии развития, – роль отца в ходе и успехе процесса индивидуализации на этапе сближения. Для нашей темы данный аспект триангуляции важен по двум причинам. Во-первых, в дополнение к опыту первого года жизни фаза «новой близости», приводящая к обретению постоянства объекта, играет ключевую роль в развитии базовых структур, которые важны, поскольку дети впоследствии сталкиваются со сломом защиты. Во-вторых, это фаза, к которой младшие дети (до шести-семи лет) предпочитают регрессировать в случае такого слома защиты. Но откат к прошлому происходит без отца, когда-то игравшего важную роль для развития. Годовалый ребенок все еще считает себя единым с матерью – скорее не физически, а духовно. Но когда отец, реализованный как отдельный субъект, вступает в отношения с матерью, симбиотическое единство «мать – ребенок» нарушается: ребенок вдруг видит себя в качестве объекта, отличного от матери и исключенного из этой связи (Rotmann, 1978, 1981). Ребенок учится быть другим; быть отдельным – но не значит быть одиноким или потерянным. Отец дает малышу пример модели отношений между автономными субъектами[62]. Путем идентификации с отцом он открывает для себя возможность нового, несимбиозного существования. Отождествляя себя с отцом, ребенок открывает возможность новой любви к матери без слияния, и с этим ощущением вступает в критическую фазу выздоровления. Она характеризуется конфликтом между стремлением к автономии и самоопределению и желанием слияния с матерью.
Этот конфликт развивается параллельно со страхами: страхом повторного «растворения», которое ребенок может испытывать и который усиливает его стремление к автономии, и страхом разлучения с матерью. Эти ожидания, временная несовместимость которых изначально возникает из-за самого ребенка, несут значительный потенциал для конфликта в объектных отношениях с матерью. Ребенок неоднократно испытывает разочарование во взаимодействии с матерью. В результате малыш от полутора до двух с половиной лет создает два противоположных образа матери: в какой-то момент она кажется исключительно хорошим объектом, а в следующий миг воспринимается как зло, отвергающее, преследующее и угрожающее. В отличие от первого года жизни, теперь ребенок знает, что существует всего одна мать, но в ней, похоже, есть две противоположные сущности, которые стремятся завладеть ею. Это объясняет и то, почему дети в это время (фаза неповиновения) могут отчаянно бороться за получение удовлетворения. Даже если речь о незначительных событиях, ребенок остро реагирует на невозможность получить желаемое – как если бы произошла катастрофа: речь идет о «доказательстве» того, что мать – «хорошая», или о восстановлении «хорошей» матери посредством борьбы с «плохой».
В это трудное для ребенка и матери время отец выполняет две важные функции. Прежде всего, он предлагает себя ребенку как менее «загрязненный» (Крис), то есть менее конфликтный объект. Отец может облегчить его положение в ситуации разлуки с матерью. Кроме того, отец является представителем как материнских характеристик (см. выше), так и внешнего мира, отличного от матери. Отец представляет собой «островок безопасности», место, где можно пребывать, выйдя из «зоны притяжения» матери. Освобождение от матери теперь воспринимается не как уход от нее, а как переход к отцу. Такая структура отношений обеспечивает ребенку на втором и третьем году жизни психологическое поле для завершения индивидуализации.
Абелин описывает отца как катализатор для развития зрелых объектных отношений с матерью, в которых первоначальный образ матери заменяется интегрированным представлением о материнском объекте, отдельном от мыслей и чувств самого ребенка, плохих и хороших качеств – то, что психоанализ описывает как постоянство объекта. Теперь, когда ребенок обрел уверенность в том, что мать любит и защищает его, даже когда отсутствует, угроза, которую она представляет, становится меньше. Кроме того, треугольник объектных отношений, по Ротманну, является предпосылкой для зрелых отношений. В конечном счете это – конфликт Эдипа, способствующий развитию. Конфликт между ревностью и любовью к родителю одного с тобой пола предполагает, что ребенок может поддерживать несимбиотические любовные отношения с двумя объектами. Кроме того, это значит, что эдипального соперника ребенок не только ненавидит и боится – представление о нем как о «хорошем объекте» сохраняется. Ротманн подчеркивает: если условий для ранней психологической триангуляции не было, конфликт лояльности сменяется ревностью: любые отношения означают предательство и, следовательно, разрушение других отношений. Вот почему предэдипальные конфликты лояльности так опасны.
Если мы еще раз посмотрим на то, что мы знаем о развитии ребенка первых трех лет жизни, то увидим, что успех индивидуализации зависит от ряда важных предпосылок:
♦ от достаточно добрых первых объектных отношений, которые ребенок строит в возрасте до года. Если построить такие отношения не удалось, он теряет большую часть уверенности, которая ему необходима, чтобы постепенно отделиться от матери и обратиться к внешнему миру. Также существует опасность, что ребенок будет по-прежнему испытывать недостаток удовлетворения, что приводит к агрессивно окрашенной, но очень прочной связи. «Насыщенный» же ребенок в восторге от вновь приобретенных способностей (ползание). Встав на ноги, он начинает покорять мир, все больше отдаляясь от матери (фаза практики)[63];
♦ независимо от качества первых объектных отношений важно, чтобы на втором и третьем году жизни мать могла отпустить ребенка, строя отношения с ним не слишком амбивалентно – без подсознательной агрессивной окраски. Она не должна быть раздражительной, наоборот, следует постоянно проявлять терпение и источать благодушие. Нужно оставаться постоянно доступной и поддерживать непрерывность отношений, чтобы ребенок не боялся ее потерять в процессе индивидуализации. Даже мы, взрослые, можем безболезненно расставаться, лишь если уверены, что у тех, кого мы любим, все в порядке и мы их не потеряем. Уверенность нам помогают поддерживать письма и звонки. А ребенку нужны частые, но не слишком долгие расставания с матерью;
♦ ребенку нужен отец, который находится рядом и занимается с ним, – так ребенок перенесет свои объектные отношения на другую фигуру, – мы считаем это важным условием;
♦ во время фазы упражнений (примерно с 8 до 18 месяцев) и фазы «новой близости» (примерно с 18 до 30 месяцев) присутствие отца имеет особое значение. Большие перерывы в отношениях ребенка и отца могут представлять опасность. Ведь ребенок во время разлук с матерью не сможет получить облегчение, взаимодействуя с отцом, не сможет использовать отцовскую фигуру для идентификации, а также в качестве оправдания;
♦ исследования Малер, Абелина, Ротманна и других настаивают на огромной важности позитивных либидинозных отношений между родителями для успеха ранней триангуляции. Это облегчает процесс индивидуализации. Если таких отношений нет, ребенку не хватает модели несимбиотических любовных отношений. Преимущественно агрессивные отношения между родителями сигнализируют ребенку об опасности: отказ от симбиоза с матерью означает ее потерю как любящего объекта.
Таким образом, второй и третий годы жизни относятся к критическим этапам в развитии каждого ребенка. Часто отношения матери и ребенка резко прерываются после первого года жизни, потому что декретный отпуск подходит к концу и мать возвращается к работе. Бремя заботы и воспитания обычно полностью ложится на плечи матери и минует отца, хотя он имеет огромное значение. В связи с быстрым двигательным развитием малышей второй год жизни требует от родителей повышенного внимания и терпения. Прежде всего от матерей, которые измотаны трудностями первого года и подвергаются большим нагрузкам в связи с возвращением к профессиональной деятельности. В этот период женщины испытывают (сознательно или подсознательно) сильную потребность наверстать упущенное, желают получить возможность подумать о себе и очень далеки от состояния благодушия, описанного выше. Чаще всего дополнительные сложности создает и обучение гигиеническим навыкам. Многие дети в двухлетнем возрасте начинают посещать детский сад и переживают разлуку с матерью, когда из-за регрессивных потребностей особенно неспокойны. Рождение другого малыша в семье в данной фазе развития ребенок переживает как угрожающее событие – это отнимает у него значительную «часть» матери (время, нежность, терпение). Хотя именно в это время родители часто решают завести второго ребенка.
Даже в благополучных семьях большинство детей не имеет достаточных условий для успешного развития в течение первых трех лет жизни. Если ко всем естественным трудностям этого периода добавляется партнерский кризис родителей, от приемлемых условий почти ничего не остается. Нарушения в первых объектных отношениях с матерью, отсутствие или отстранение отца, мать, которая чувствует себя несчастной, отсутствие модели зрелых любовных отношений между родителями почти неизбежно приводят к проблемам в обретении автономии ребенком. И чем больше он полагается на свою мать, тем драматичнее конфликты объектных отношений и тем более сильное разочарование ему приходится испытывать. Возникает аутоагрессия и агрессия против (плохой) матери, фрустрация усиливается посредством проекции и идентификации, ребенок сталкивается с трудностями в репрезентации материнского объекта как цельного (объединяющего плохие и хорошие стороны). Страдает также способность различать, кому принадлежат аффекты и фантазии – «мне» (желания, чувства) или «объекту» (его свойства).
Читатель, наверное, уже заметил сходство данного описания конфликтов индивидуализации, особенно на этапе поздней практики и на этапе «новой близости», с некоторыми характеристиками постразводных конфликтов. Из психоаналитического опыта мы знаем, что особенно конфликтные фазы развития образуют точки фиксации для регрессий в ходе поздних психических конфликтов. Кризис после развода активирует ранние конфликты, особенно у детей двух-трех лет (и кроме того у матери). Внутренние и внешние условия, в которых находятся дети и родители в постразводной фазе, очень похожи на ранние этапы развития. Теперь мы можем получить представление о том, почему «драматургия» постразводного кризиса меняется от ребенка к ребенку, независимо от внешних обстоятельств, и почему дети по-разному реагируют на развод; почему страхи, фантазии, желания и агрессии так различны; почему травматический срыв защиты – заключительной, новой и посттравматической – у одних детей происходит раньше, а у других позже. И так далее. Наконец, подтвердилось предположение, которое мы сформулировали в предыдущем разделе: конфликты отношений между родителями до развода – неотъемлемая часть психологических реакций, возникающих в процессе развода.
5.2. Незавершенная индивидуализация
Симона, которой было пять лет, когда родители развелись, – из тех детей, чья индивидуализация прервалась из-за сильных конфликтов с матерью. В первый год жизни у девочки сложились очень нежные отношения с отцом. Мать помогала собственной матери работать в магазине и наняла для Симоны няню, но большую часть забот по уходу за ребенком взял на себя отец. Он снизил профессиональную нагрузку ради того, чтобы постоянно находиться с дочерью. Можно сказать, что отец заменил дочери мать. Однако к концу первого года жизни девочки отношения резко изменились: помощь в магазине больше не требовалась, и теперь мать сама заботилась о дочери. Отец, постоянно упрекавший жену в том, что той собственная мать дороже семьи и ребенка, воспринял ее как конкурентку, начал опасаться за любовь дочери и, в конце концов, почувствовал себя использованным и ненужным. Ему хотелось избежать конфликтов, поэтому неудивительно, что он занялся собственной фирмой, требующей времени и сил, подолгу отсутствовал дома из-за заграничных поездок. Можно сказать, что отец уступил родительское и воспитательное поле деятельности жене. Симона же вместе с отцом потеряла свою психологическую мать и была вынуждена довольствоваться вторичным объектом. А биологическая мать едва ли могла удовлетворить запросы дочери, ей недоставало опыта. В итоге между матерью и дочерью возникло отчуждение. Все попытки отдать девочку в детский сад или оставить с няней кончались истерикой: Симона цеплялась за мать или кидалась на нее с криками и кулаками. Сложности в отношениях с Симоной, беспомощность и разочарование по поводу брака, а также, вероятно, мысли о том, что у отца с дочерью было меньше проблем, вызвали агрессию у матери. Процесс индивидуализации Симоны не просто приостановился – фаза «новой близости» с борьбой за автономию просто не завершилась. Девочке не удалось развить чувство постоянства объекта, разделенная репрезентация матери привела к тому, что возникла садомазохистская модель взаимодействия: не проходило и дня без борьбы, крика и слез. Такие отношения не дают возможности ребенку преодолеть страхи, справиться с разрушительными импульсами в адрес «злой» матери, кроме того, все усложняет агрессия, которая исходит от «настоящей» матери. Симона не научилась быть чистоплотной, мочилась в постель и пачкалась почти каждый день – так проявлялась регрессия.
Развод родителей, состоявшийся, когда Симоне было почти шесть, почти не повлиял на девочку (сравним со с. 98), хотя она и демонстрировала типично аффектные реакции, а агрессивная симптоматика в этот период усилилась. Но системный срыв, который мы наблюдали у большинства детей в постразводной фазе, у нее не произошел. Симона нашла невротическое решение для страхов, возникающих из-за развода, задолго до него. Ключ к пониманию большой стойкости детей, у которых до развода были агрессивно окрашенные отношения с матерью – тот факт, что они нашли некий способ (энурез, недержание кала, фобии, истерические и невротические проявления) реагировать на эти отношения и придерживались его долгое время. Другие дети в момент развода оказывались неспособны выдержать появление агрессии в отношениях с матерью, и это приводило к регрессиям и формированию посттравматической защиты.
5.3. Асинхронное развитие объектных отношений при неполной триангуляции
Как мы выяснили, наличие доступного отца упрощает конфликт, возникающий в процессе индивидуализации ребенка на втором и третьем году жизни. Оно открывает возможности для альтернативного объектного опыта, дает возможность осознать себя как отдельный от матери объект. Отношения родителей друг с другом тоже представляют собой важную модель – показывают фундаментальную возможность близких отношений без слияния. Наконец, отец обеспечивает ребенку гибкую адаптацию ребенка к его текущим желаниям и потребностям в конфликтах автономии-регресса, близости и дистанции в отношениях с матерью. Если процесс индивидуализации успешен, ребенок освобождается от симбиоза с матерью и получает способность поддерживать несколько зрелых отношений одновременно. Физическое отсутствие отцовской фигуры из-за смерти, развода, одиночества матери или, как в случае Симоны, из-за ухода отца из семьи ведет к тому, что процесс индивидуализации и триангуляции страдает.
Часто существует так называемый третий объект – необязательно отец, – который выполняет какие-то из упомянутых функций триангуляции. Особенно важной формой «неполной триангуляции» в отношении проблем детей разведенных родителей является семейное созвездие, в котором отец живет дома, но больше не поддерживает нормальные, интенсивные, живые и либидонозные отношения с матерью. Это значит, что в треугольнике тройственности детского отношения к объекту отсутствует нижнее соединение. Такой отец имеет большое значение для развития объектных отношений. Ребенок может отличать материнский объект от отцовского, находить в отце защиту, в которой нуждается для освобождения от матери; в случае конфликтов с ней отец остается в его распоряжении. Но у ребенка нет опыта «исключения», когда отец и мать заняты друг другом. Нет опыта несимбиотических близких отношений. Наоборот – отсутствие симбиоза понимается как отсутствие близких отношений. Поскольку ребенок в основном общается или с отцом, или с матерью, одновременные отношения с двумя объектами трудны для него. Отношения «ребенок – мать» и «ребенок – отец» становятся взаимоисключающими. Это приводит к конфликтам лояльности. Такие дети иногда могут развивать зрелые, несимбиотические, амбивалентные любовные отношения с отцом, но индивидуализации объектных отношений с матерью не происходит.
Итак, развитие объектных отношений протекает асинхронно. Такие дети постоянно колеблются между объектно-образными формами, «отцовскими» и «материнскими» объектными отношениями. Если отец физически и эмоционально досягаем, ребенок в благоприятных обстоятельствах способен сохранять душевное равновесие. Прежде всего это позволяет ему регулировать дистанцию между собой и матерью, чтобы страхи и агрессия не превышали определенной меры. Если родители разводятся и ребенок остается с матерью, функция «третьего объекта», которая удерживает его на зрелом уровне объектных отношений, перестает существовать. Затем ребенок пытается защититься от матери, испытывает страх быть «поглощенным», потерять свою личность и автономию (приобретенную с помощью отца). Асинхронность развития отношений – одна из наиболее распространенных причин, почему кризис после развода у некоторых детей так драматичен. За кризисом быстро следует показательная регрессия. В истории Александра (с. 94) после ухода отца едва ли прошло две недели, а ссоры с матерью уже шли в полную силу. У Стефании постразводный кризис нарастал постепенно и растянулся на несколько месяцев. Объяснение этих различий не является для нас загадкой: в случае Александра речь идет не о регрессии его объектных отношений с матерью, а о внезапном исчезновении отца, которое подняло на поверхность скрытые конфликты, связанные с объектными отношениями.
В предыдущих разделах говорилось о детских потребностях, о первых объектных отношениях, базовом доверии и о неизбежности, импульсивности детских стремлений. Если эти стремления встречают препятствия, это может привести к устрашающим психическим конфликтам. Рассмотрим подробнее психологическую природу данных побуждений.
Уже в 1874 году детский врач Линднер обратил внимание на видимую схожесть переживаний, испытываемых в процессе сосания материнской груди и в процессе полового акта. Фрейд (например, 1905) ставил феномен «наслаждения сосанием» в один ряд с другими действиями или ситуациями, которые характеризуются возбуждениями в определенных частях тела, так называемых эрогенных зонах, и направлены на получение физического удовольствия. Вскоре после рождения сосание утоляет не только голод младенца, но также обеспечивает ему получение наслаждения в области слизистой оболочки рта, и в этом наслаждении образуется самостоятельная потребность. Удовлетворение данной потребности становится необходимым условием для расслабления, позволяющего малышу после кормления сладко заснуть. В этом удовольствии принимают участие и другие ощущения: тепло материнского тела; аромат, исходящий от ее кожи; биение материнского сердца, знакомое младенцу по внутриутробному состоянию и внушающее ему уверенность, что все в порядке. К этому прибавляются ощущения, связанные с положением тела или с изменением этого положения, которые могут вести как к большим страхам, так и к наслаждению.
Если не обращать внимания на эротические моменты, это может привести к недопониманию и ошибкам в воспитании. Есть родители, которые реагируют только на физические потребности младенца (голод, тепло, сон) и не придают значения смене настроения, при каждом проявлении им неудовольствия начинают кормление, вместо того чтобы «прислушаться», чего он хочет в настоящий момент. Ребенку дают грудь, даже если речь идет только о наслаждении сосанием и пустышки было бы достаточно, либо оставляют младенца лежать, когда тому хочется, чтобы его носили на руках, и т. д. В результате дети не успокаиваются, а обильное кормление становится причиной колик у трехмесячных – они в таких случаях отказываются от еды, и т. д. Некоторые матери после того, как ребенок три-четыре раза выплюнул пустышку, говорят, что он отказался от соски. Тут нужно понимать, что сосание – не просто «хотение», а чувственное действие, которое, подобно чувственным потребностям взрослых, имеет свое время. Младенец, только что выплюнувший соску, через минуту снова будет с наслаждением ее сосать. О чем обязательно надо заботиться в первые недели и месяцы жизни, так это о понимании «языка» младенца, нужно учиться чувствовать его желания.
В последующие месяцы растет значение оральных ощущений. Кроме непосредственного физического возбуждения, соска (палец, пеленка) – это первый символ, связанный с позитивными ощущениями от матери. В позднем детстве эти предметы становятся необходимым условием для засыпания, своего рода заменой матери – выполняют функцию утешителя, так называемого объекта перехода (Винникотт, 1979)[64]. Особая чувствительность зоны рта приводит к тому, что рот становится наиболее важным органом, с помощью которого ребенок пытается понять мир, познакомиться с объектами окружения и приятными стимулами, исходящими от них. Это важный двигатель детской жажды открытий.
Итак, радость открытия мира имеет сильный чувственный, или сексуальный, компонент. Можно сказать, что любопытство ребенка представляет собой своего рода сдвиг либидинальных энергий от матери и от собственного тела к предметному миру. Конечно, это предполагает, что эротические потребности в более узком смысле удовлетворены и нет необходимости бороться за это удовлетворение[65]. Оральные потребности теряют психологическое значение на втором году жизни. На втором году жизни другая чувствительная зона тела становится источником наслаждения – слизистая оболочка анальной области. Приятное возбуждение из-за тепла стула и подмывания, задерживания и выталкивания фекалий обеспечивает ощущения, непременно доставляющие удовольствие. Возникает интерес к собственным испражнениям, которые в определенной степени воспринимаются как часть собственного тела, а с другой стороны, представляют собой первую «продукцию» ребенка. Если принимать во внимание эротический аспект удовольствия при дефекации, очевидно, что воспитание чистоплотности – это серьезное вмешательство:
• взрослые требуют, чтобы ребенок следовал внешним правилам, а не просто согласовывал свои действия с потребностями;
• то, что у ребенка вызывает радость и интерес, взрослые характеризуют выражением «фу», и это значит, что ребенок в своей радости воспринимает себя как «фу»;
• впервые родители решительно требуют, чтобы ребенок отказался от чего-то, что для него особенно важно, а также радостно;
• ребенок должен отдать что-то очень дорогое, относящееся к нему или «сделанное» им.
Знание анальной эротики и ее динамики важно. Понимая этот механизм, родители не будут требовать соблюдения внешних правил, пока интерес к процессу дефекации не утратит своего значения, а физический контроль сфинктера не будет функционировать без проблем (с середины третьего года). В фазе «новой близости» и так много сложностей, и лучше обойтись без дополнительных разочарований. Есть риск, что начнутся конфликты с матерью по поводу чистоплотности: здесь воля ребенка почти безгранична. Когда это происходит, анальная область получает психологическую переоценку в борьбе за автономию, удовлетворение и «хорошую» мать. На ранней стадии развивается страх, анальные стремления вытесняются, а значительная часть импульсов и фантазий остается исключена из дальнейшего душевного развития. Это может отрицательно повлиять на будущую жизнь. Ведь невротические симптомы тесно связаны на подсознательном уровне с инфантильным анальным эротизмом:
• в возрасте не позднее трех лет большинство детей начинают изучать вопрос своего появления на свет и половые различия. Результаты этих изысканий страдают от того, что дети не знают некоторых важных вещей. Современные дети достаточно рано узнают, что вначале растут в животе у мамы, но не о том, как они туда попали и как оттуда выходят;
• отсутствие информации об отцовской функции зачатия и о (невидимом) отверстии женского тела, которое участвует в нем, создает проблему: не возникает понимания, что пенис мужчины (мальчика) соответствует внутреннему половому органу женщины (девочки) и что соотношение «мужчина – женщина» заключается не только в наличии или отсутствии пениса.
Общий недостаток знаний у детей трех-четырех лет в некоторых обстоятельствах ведет к возникновению гротескных теорий, будто дети вырастают в материнском животе от определенной еды или обильной пищи; что их потом вырезают; что они рождаются через задний проход и т. п. Магический способ мышления детей – происходящее из незнания природы представление, что все существующее «сделано», – создает предположение, что девочкам пенис не достался или был у них отнят, за что винят родителей и прежде всего ответственную за «создание» детей мать. Более того, дети автоматически не переносят разницу между девочкой и мальчиком на мать и отца; многие малыши фантазируют о матери с пенисом.
Инфантильным сексуальным теориям следует противопоставить осторожное, дружелюбное и реалистичное первое объяснение. Это касается прежде всего процесса оплодотворения и рождения, устройства женских половых органов, которое создаст чувство равенства девочек и мальчиков (например: «У девочки вместо пениса гнездышко, где позднее, когда она станет взрослой, будут расти детки», – или что-то в этом роде).
Если такое объяснение не прозвучит, детские теории могут стать проблемой – случаются, например, нарушения питания (из-за представлений о том, что еда может стать помехой возникновению беременности или, наоборот, поспособствовать ей), задержка стула (из опасения, что это может прервать беременность)[66], но чаще всего возникает так называемый комплекс кастрации: девочки завидуют мальчикам, потому что у тех орган больше; а мальчики очень гордятся своим членом и ужасно боятся его потерять. Комплекс кастрации у девочек может привести к чувству неполноценности, сознательным или подсознательным упрекам в адрес матери. Мальчики, напротив, настолько горды тем, что имеют, что нередко показывают девочкам свое превосходство, при этом одержимы боязнью при любых обстоятельствах потерять свою драгоценную мужественность. Фантазии, возникающие в связи с различиями полов, получают дополнительное значение; дети в этом возрасте открывают гениталии как первичные зоны плотского наслаждения. Завершение процесса индивидуализации (см. экскурс на с. 107 и далее), триангуляция объектных отношений (см. главу 5) и генитальная фаза в инфантильном сексуальном развитии создают условия для следующего этапа развития. В психоанализе принято обозначать этот период как эдипову фазу (с. 149 и далее).
5.4. Агрессивная триангуляция
Пока отец доступен, даже дети со значительными нарушениями в раннем развитии объектных отношений могут поддерживать психическое равновесие, не прибегая к невротическим формам защиты. Это связано с относительной зрелостью объектных отношений с отцом, которая позволяет ребенку самостоятельно регулировать дистанцию с матерью и справляться со страхом.
Во многих случаях есть другой психический процесс, связанный с поддержанием баланса, который мы назвали агрессивной триангуляцией. Как и неполная триангуляция, она основана на предпосылке, что между отцом и матерью нет явных любовных отношений. В таких обстоятельствах (позитивная) модель несимбиотических отношений (с матерью) у детей отсутствует; отрыв от матери, представленный независимым отцом, должен казаться в высшей степени угрожающим, поскольку дети трактуют отсутствие любви как агрессию. Можно представить, насколько страшно должно быть ребенку, когда родители находятся в борьбе. Как показали исследования, это относится не только к малышам, но и к детям старшего возраста. Однако в определенных условиях дети могут использовать агрессивные аргументы между родителями для борьбы со страхом. Герберту было почти пять лет, когда мы встретились с ним. Его родители хотели развестись и сообщили, что у него сложились очень близкие, любящие отношения и с матерью, и с отцом. Мальчика, видимо, не затронули споры и столкновения между родителями. Ссоры и скандалы, в которых отец порой прибегал к рукоприкладству, очевидно, не производили на Герберта впечатления: как правило, он сидел в той же комнате и продолжал играть. Это безразличие показалось нам «фасадом», – вряд ли можно предположить, что подобные сцены не вызывают страха. Предположение выглядело правдоподобным и для родителей, но в беседах о Г ербертом не удалось обнаружить ни явных страхов, ни типичных симптомов, которыми дети его возраста реагируют на сильный страх. Мальчик не мочился в постель, не проявлял явного (фобического) страха, был энергичен, в детском саду у него не было никаких проблем, связанных с агрессивным поведением. Также ребенок не был особо болезненным и был когнитивно нормален. Только проективный экзамен дал объяснение удивительного психологического баланса Герберта. Его безразличие к конфликтам родителей являлось прикрытием, за которым обнаружилось огромное удовольствие и удовлетворение. Он «использовал» агрессивные столкновения между родителями, чтобы избавиться от собственной агрессии против них. Прежде всего, объектные отношения с матерью оказались чрезвычайно конфликтными. Если родители начинали в ссору, мальчик отождествлял себя с отцом, «участвовал» в его нападениях на мать и таким образом сохранял собственные отношения с ней свободными от агрессии. Это избавило его и от беспокойства, которое неизбежно сопровождает агрессивные споры ребенка с матерью. Можно сказать, Герберт позволял себе ненавидеть.
Самоотождествление с отцом в его агрессивной роли приводит к разделению «плохих» частей материнского объекта и затрудняет объединение этих «хороших» и «плохих» сторон в цельное амбивалентное представление. Ребенок живет только в отношениях с доброй матерью, а агрессия и страхи реализуются, когда отец конфликтует с матерью.
Многие матери мучительно переживают, что после развода их дети, до сих пор их любившие, начинают проявлять агрессию, часто похожую на агрессию бывших мужей. Эти дети, видимо, идентифицируют себя с отцом, чтобы «отменить» разлуку и отомстить матери за нее. Такая интерпретация порой применима. Мы полагаем, что во многих случаях отождествление с (агрессивной) частью отца существовало и до развода, а внезапные чувство гнева и вспышки ненависти у детей скорее являются результатом того, что делегирование агрессии против отца было их основным способом справляться с гневом, ненавистью и страхами. Однако с потерей отца страхи и агрессия, направленные на мать, начинают проявляться явно. В частности, когда речь идет о младших детях (примерно до шести лет). Асинхронность развития объектных отношений и агрессивной триангуляции должна дать более точное объяснение внезапного появления агрессивных симптомов после развода родителей, чем идея отождествления себя с отцом. Мы понимаем, почему подобные реакции могут наблюдаться и у мальчиков, и у девочек, а также у детей, которые сами должны были страдать от агрессии отца до развода. Учитывая агрессивную триангуляцию, становится ясно, насколько велико влияние (напряженного) времени перед разводом на психическое развитие ребенка и на постразводный кризис.
Достигнутое путем агрессивной триангуляции равновесие неустойчиво и может быть сорвано даже без серьезных изменений в семейных отношениях. Если дело дойдет до обострения родительских конфликтов, которые ребенок вынужден воспринимать всерьез, до ненависти и грубого насилия отца по отношению к матери, может случиться так, что отцовская агрессия покажется ребенку такой же угрожающей для «хорошей» матери, как и его собственное, детское чувство ненависти, которое подсознательно сопровождает любовь. Более того, ребенок начнет «оттягивать» часть отцовской агрессии в свою сторону, и у него могут возникнуть частично сознательные, частично подсознательные фантазии о магической силе собственных желаний. Ребенок может начать опасаться, что мать отомстит ему за идентификацию с агрессивным отцом. Одна из возможностей преодоления этого нового душевного конфликта – более активное вытеснение агрессии, направленной против матери. Происходит перенос «злой» части объекта с матери на отца.
Если родители расходятся, такая защита может сломаться. Картина кажется парадоксальной: дети проявляют агрессию по отношению не только к матери, но и к отцу, в определенных обстоятельствах отказываясь встречаться с ним[67].
Другой вид агрессивной триангуляции проявляет себя, когда ребенок на втором и третьем году жизни, стремясь освободиться от связи с матерью, берет на вооружение отношения матери и отца, несмотря на то что они носят откровенно агрессивный характер. Когда отношения родителей являются примером любовных отношений, а ребенок стремится к автономии, агрессивность отца становится примером освобождения от связи с матерью. Идентификация с отцом дает детям силу направить свою агрессию на мать. Данная стратегия позволяет оградить себя от матери в конфликтах фазы «новой близости». Ощущение автономии делает возможным нарциссическое удовлетворение, если агрессивность в психическом репертуаре таких детей занимает важное место. Разделение себя и объекта, доброго и злого начал объекта каждый раз создается заново путем агрессивных поступков. В этом случае отношения с матерью затрудняют индивидуализацию.
Как и дети, чья индивидуализация не завершена (раздел 5.2) из-за отсутствия третьего объекта, эти дети демонстрируют агрессивное поведение по отношению к матери. Но оно не имеет такого панического характера, не является защитой от экзистенциальной угрозы. Скорее эта агрессия представляет собой карикатуру на мужское доминирование, а удовлетворение от обесценивания матери, которое испытывает ребенок, в этом случае невелико. Речь о бессознательной защите от страха и в то же время получении удовлетворения, в данном случае нарциссического, и у таких детей другие симптомы обычно не развиваются. Агрессивное поведение приобретает общий характер и затем встречается в разных ситуациях, связанных с проблемами автономии и власти, причем агрессия проявляется в адрес не только властных фигур, но и конкурентов-сверстников. (Но не все агрессивные проявления связаны с триангуляцией.) Поскольку агрессия этих детей в их отношениях с матерью – это защита от страха, многие из них, подобно агрессивным детям «без отца», относительно устойчивы к стрессам критической фазы после развода. Разлука с отцом и нормальное беспокойство, испытываемое детьми, чьи родители развелись, возможно, ведут к усилению идентификации себя с отцом и, таким образом, к агрессивному поведению. Если внешнее давление (ср. разделы 2.3 и 2.4) не будет слишком сильным, у этих детей не будет срыва зашиты, но за смягчение «травмы развода» им приходится платить высокую цену – невротический способ защиты сохраняется и укрепляется. Теоретические размышления и результаты исследований заставляют предположить, что в этом случае речь не только о первичной триангуляции или ее видоизменении. Чаще это вторичный процесс, который в определенных обстоятельствах дает выход нарушенной ранней триангуляции. Это может быть невротическое решение, которое помогает ребенку преодолеть конфликты объектных отношений, следующих за неполной триангуляцией. Оно может заменить собой первую форму агрессивной триангуляции – делегирование агрессивности отцу.
5.5. Компенсационная триангуляция
Чем больше мы занимаемся предысторией детей, переживших развод родителей, тем больше убеждаемся в том, что последствия развода для этих детей зависят от событий, пережитых за много лет до того. Речь о том, что раннее развитие происходит в период, когда назревает развод. Мы рассматриваем вопрос о том, как отношения «мать – отец – ребенок» влияют на психологическое развитие ребенка на первых этапах жизни и как эти особые события сказываются на психическом здоровье, когда привычный треугольник отношений (точнее, ось «мать – отец») разрушается. Кроме того, существуют варианты ранней триангуляции, напрямую не связанные с качеством родительских отношений, но играющие важную роль в дальнейшем восприятии развода. Нам удалось изучить такие примеры. Как мы могли видеть, важнейшая функция отца в процессе индивидуализации, особенно на этапе «новой близости» заключается в том, что у детей в момент острого конфликта с матерью есть возможность получить необходимое удовлетворение и внимание от «хорошего» объекта. Ребенок, сумев построить объектные отношения с отцом, получает возможность восстановить картину «хорошая мать», а чувство любви, временно утерянное из-за гнева и страха, восстанавливается благодаря заменяющему мать отцу (субститут матери). Превращение «хорошей» матери в «злую» и угрожающую является непостоянным и представляет собой следствие противоречивых запросов и ожиданий, которые ребенок направляет на мать в фазе «новой близости». Часто мать из-за каких-то личных соображений или из-за душевного состояния не может (или не готова) удовлетворить желания ребенка, в большинстве случаев вполне удовлетворимые. «Колебание» между матерью и отцом в этом случае приносит облегчение лишь тогда, когда отец способен и желает дать ребенку то, в чем мать отказывает.
У Манфреда был отец, которому в значительной степени удалась такая компенсация. Ранее мы уже говорили о реакции Манфреда на развод родителей (см. с. 51). Мать Манфреда, учительница, воспринимала свои задачи по воспитанию сына очень серьезно. На первом году жизни ребенка она полностью приспособила свою жизнь к его потребностям и предприняла все возможное, чтобы он мог развиваться как можно успешнее. Она с радостью и гордостью обнаружила, что Манфред всегда был на шаг впереди относительно средних данных физического, моторного и когнитивного развития. Но эмоциональным аспектом мать интересовалась мало.
В беседах с женщиной выяснилось, что она избегает близких отношений с другими людьми, особенно мужчинами, – для нее в них есть что-то пугающее, и ей трудно принимать и проявлять физическую нежность. Воспитание самостоятельности – вот что она считала важным для Манфреда в первую очередь. У мальчика был очень хороший первый год жизни. Мать уделяла много времени и внимания взаимодействию с ребенком, и он сумел построить первые объектные отношения весьма позитивно.
Кроме того, в первые месяцы жизни дети включают в образ матери и переживания, связанные с другими людьми. У Манфреда был отец, который нежно его любил, у них было много физических контактов: отец даже качал сына на руках ночью, когда тот просыпался, плакал и не мог заснуть. Когда мальчик потерял часть тепла и близости от контакта с матерью, отец восполнил эту потерю, и это уберегало образ матери – первого объекта любви. Следующие полгода тоже прошли гладко. Мать взяла второй год декретного отпуска. Она была довольна желанием Манфреда открывать мир и экспериментировать, его быстрорастущей способностью использовать язык для поддержания отношений и общения с ней на все больших расстояниях. Между 18-м и 20-м месяцами, когда фаза упражнений закончилась, начались трудности. Мать не сумела принять внезапную потребность Манфреда в близости: она не понимала, почему он снова висит на ней, как год назад. У нее больше не было желания иметь дело с младенцем, хотелось получить обратно самостоятельного мальчика, каким он уже был, поэтому она растерялась.
Когда между Манфредом и матерью началась борьба, значение его отношений с отцом увеличилось. Отец был для сына чем-то большим, чем «заменителем матери», пока не возникли либидинальные аспекты объектных отношений с ней. Отец должен был постоянно удовлетворять потребности, которые расстраивали мать. Мальчик шел к отцу не только потому, что мать казалась «плохой». Он шел к отцу, когда чувствовал потребности, которые, как он знал, мать удовлетворять не станет. Со временем он научился сдерживать некоторые из регрессивных потребностей фазы «новой близости», пока отец не возвращался домой. В потенциально конфликтных ситуациях с матерью Манфред утешал себя тем, что вечером проведет время с отцом, и это способствовало разрядке ситуации и защищало объектные отношения с матерью от чрезмерной агрессии. Отец был для Манфреда не только вторичным объектом, но и подобием матери, отличным от нее, менее обремененным внутренними конфликтами. Это был необходимый для мальчика объект. Он воплощал в себе свойства, которые Манфред первоначально присвоил матери и которые она потеряла в его глазах. Можно сказать, что отец играл для Манфреда роль тихой гавани, о которой ребенок мечтал, надеясь, что отец поможет выстоять в океане – днях, проведенных с матерью. Таким образом, у Манфреда произошла замена объекта. Передача материнских функций отцу сопровождалась потерей части хорошего представления о материнском объекте. Реконструкция системы объектных отношений Манфреда также дает первое объяснение тому факту, что психическое равновесие ребенка резко нарушилось после развода: мальчику угрожала не только потеря отца, но и, в известном смысле, потеря «психологической матери», к тому же во второй раз. Поэтому архаические страхи фазы «новой близости» активировались и умножили страх, который возник в связи с разводом[68].
Тождество «настоящий отец» = «психологическая мать» дает упрощенное представление о структуре объектных отношений Манфреда, но с точки зрения отдельных граней (изначального) материнского объектного отношения оно кажется верным. История Манфреда показывает, что триангулированная система отношений открывает ребенку условия, которых нельзя ожидать от индивидуальных позиций отца и матери. Триангуляция компенсирует дефицит в личности каждого родителя. Компенсационная триангуляция требуется не только в случаях, когда мать эмоционально отчуждается и слишком настойчиво требует от ребенка самостоятельности, но и в обратной ситуации – когда мать слишком сильно опекает и боится отпустить ребенка. Отец разрешает ему автономию, он более либерален, чем мать, ребенок чувствует солидарность и поддержку, в то время как мать временно ограничена в «способности любить» младшим ребенком или слишком строга в отношении поведения, соблюдения гигиены и т. д. Во всех этих и многих других случаях наблюдается изменение обычного баланса между первичными материнскими и вторичными отцовскими объектными отношениями. Большое значение, которое отцы играют в душевном равновесии таких детей, иногда приводит к тому, что расставание переживается как катастрофа[69].