– Я не просил ни о какой помощи.
– Это кого ты не просил? Каждую секунду, каждое мгновение своего существования, с той самой минуты, когда вы повторно вошли в немецкий дом! Что, совесть мучает? Иль что-то еще более томительное и беспокойное? «Основополагающее»? Ведь когда-то была золотая солнечная капля – куда, куда она делась? А… Может, ты так до конца и не уверен, как тогда все вышло?
Миха пощелкал языком.
– Слушай, – протянул он, игнорируя последнюю реплику, – эта машина…
– Да-да, рекламно-телевизионный слоган: мир сложнее, чем кажется…
– Я слышал…
– Его голос? – усмехнулся ночной гость? – Или песенку «Я танцевать хочу» в исполнении этих фриков, «Тигровой Лилии».
– Да. И то, и другое.
– Конечно. Многие слышали его голос. Кто-то – глубокий и низкий, кто-то – милое щебетание верной подруги. Кто-то считал свой автомобиль «мальчиком», кто-то «девочкой». Голос и песенка… Кое для кого это было последнее, что они слышали в жизни.
– Если он такой болтливый, – Миха легонько постучал по рулевому колесу, – и такой страшный, ты-то здесь зачем?
– Есть хорошие машины и есть хорошие пилоты.
– Пытаешься запугать?
– Вовсе нет. Скорее, предложить сделку. Предоставить еще один шанс. Тогда я смогу называть тебя «партнер».
– Ты о чем?
– А ты и правда неплохо держишься. Прости, эта демонстрация на Рублевке была необходима, чтобы уж снять все вопросы сразу. Чтобы, чего доброго, не взбрела идея, что сходишь с ума.
– Весьма трогательная забота, но не беспокойся!
– Не могу не беспокоиться: видишь ли, мы нужны друг другу. Можно сказать, просто необходимы! Я действительно могу предоставить тебе еще один шанс, но… Скажи прежде, кто такая «Тигровая лилия»?
– Я не понимаю, – Миха нахмурился.
– Все ты понимаешь. Тигровая Лилия – прозвище одной знаменитой лондонской проститутки времен королей. Книжки все читали.
– А… ну… и к чему все?
– К тому, что за много лет до той Тигровой Лилии, можно сказать, очень давно, до начала времен была еще одна Тигровая Лилия, еще одна великая блудница. – Он сделал паузу, а потом сказал: – Звали ее Шамхат.
Миха вздрогнул. Стереосистема Бумера немедленно включилась. Ночной гость кивнул, успокаивающе похлопал по панели:
– Ну-ну, хватит, – он подождал, пока музыка смолкла, и продолжил: – И она помогла одному молодому богу. Влюбилась, наверное. За это Великая мать наказала ее вечностью. Сделала одной из богинь блуда.
И он снова похлопал по панели. Музыка больше не включалась, но Михе показалось, – как быстро он свыкся с этой дикой системой координат, – что автомобиль сейчас внимательно вслушивается в каждое их слово.
Тени в легком преломлении света, скользящие по поверхности воды
(за экраном, когда видел, блядун-красавчик?)
Миха снова зябко поежился.
– Ладно, – осипший Михин голос никак не восстанавливался. – Поконкретней: чего надо-то?
– Закончить кое-что, что началось четверть века назад, – ровно и без всякой игривости сказал гость. Потом бесцеремонно и с какой-то выцветшей эмоцией ткнул указательным пальцем Михе в лоб, провел рукой вниз вдоль лица, и что-то сухое повернулось у него в гортани.
– Ты правильно догадался, – услышал Миха, и остатки этого сухого клокотания еще не выветрились из голоса. – Он сумел ускользнуть от Нее.
Повисла тишина. Миха знал, о чем речь, – здесь ему не требовалось ни о чем спрашивать.
– А ты, как я понимаю, много бы отдал, – Михин собеседник прервал паузу, – чтобы этого никогда не было вовсе. Так вот, я могу предоставить тебе еще один шанс. До определенного момента наши цели совпадают. Ну а дальше каждый воспользуется своим шансом, как сможет.
Тени, скользящие по поверхности воды. Все же один вопрос оставался.
Миха еще раз оглядел ночного гостя. В свете подступающего сумрака все яснее становилось, что в его облике не так.
– Скажи, – хрипло проговорил Миха-Лимонад, – ты ведь… мертвый?
Дом стоял на утесе, залитый ярким солнцем полудня, и был абсолютно черен. Этого не могло быть; в реальности дом не выглядел таким уж опасным, но Миша-Плюша знал, что это сон. И сон повторяющийся, с теми или иными вариациями он видит его уже много раз, но позже, проснувшись, решит, что эта его убежденность в повторяемости была лишь частью сна. Как и странное ощущение, что фотография, за которой они приходили, больше не казалась томящейся в темнице принцессой. Почему? Что значит – «больше»? В реальности Плюша ничего такого не думал.
Миха идет к дому по сухой, безрадостной, словно вымершей пустыне. Вокруг много собак (тех самых, против которых были поджиги), но теперь они не опасны: застыли, как гипсовые парковые статуи, только парки эти давно уже высушены ветрами забвения. Живыми, дышащими в этом сне оставались только Плюша и черный немецкий дом, который его ждал, жадно, вожделенно, как хищный голодный зверь.
Миха толкает дверь и оказывается в громадном полутемном помещении. Это храм. И Миша-Плюша знает, что это очень древний храм, не пустующее жилище хозяина. Настолько древний, что времени для него не существует, он старше, чем само время.
– Такого не бывает, – то ли спрашивает, то ли утверждает перепуганный мальчик.
– Не бывает! – и топает ногой.
И видит впереди движение. Впереди огромная фигура, и Плюша ее тут же узнает. Она похожа на мультяшную героиню, грозную Снежную Королеву, похитившую мальчика Кая в свой ледяной дворец. Она точно такая, как в старом мультфильме, только вся черная и чуть склонила голову, словно Мадонна с Младенцем. Так и есть: в руках у нее мальчик, его друг Будда, который неподвижно и отчужденно смотрит в пустоту, и на нем пропавшая майка Икса, с индейцем, подаренная Джонсоном на день рождения.
– Вот ты и отдал мне самое дорогое, – слышит Плюша, – потому что отказался есть мой хлеб.
– Будда! – силится закричать Миха, но что-то давит ему на грудь. – Это неправда!
Миха пытается всмотреться ему в лицо, ловит на секунду его взгляд и видит там такую сиротливую печаль и снова пустоту, что начинает плакать во сне. Это не может быть Будда, она что-то с ним сделала.
Неправда!
Это еще хуже, чем та фотография-алтарь в углу. Печаль увиденного теперь будет жить с Михой, незаметно расти в нем с каждым годом, пока не вытеснит то, что когда-то было Мишей-Плюшей. И ее не излечат никакие выплаканные детские слезы. Но ведь это неправда, что люди носят в себе свою созревающую смерть. Неправда! Так когда-то говорил Будда.
– Неправда! – кричит Миха. – Отдай его!
Он пытается ринуться к этой чудовищной мадонне, но нечто все давит на грудь, словно невидимая стена, не давая сделать и шага.
– Отдай!
Тогда эта невозможная Снежная королева, мать Тьма, поворачивает к нему склоненную прежде голову, и Миха видит, что у нее лицо Мамы Мии.
– Ты отказался есть мой хлеб, – сообщает городская сумасшедшая и лыбится беззубым ртом.
Плюша снова пытается прорваться вперед, все в нем вскипает:
– Отдай его, дрянь!
Старуха хохочет, а невидимая стена все больше сдавливает Плюше грудь…
– Мишутка… Мишутка! Ну что ты, вставай!
Его будит кто-то из обеспокоенных взрослых, это его руку Плюша чувствует на груди.
– Это просто плохой сон. Вставай, вставай, мальчик! Все в порядке. Давай, малыш!
В голосе искреннее сочувствие, но слезы на щеке Михи настоящие.
– Вставай. Снова пришел участковый. Ждет. Вам надо идти в милицию.
Фраза оканчивается тяжелым вздохом. Миха поднимается, кивает, надо просыпаться.
Вчера что-то произошло, поэтому и пришел участковый. Они все (взрослые? весь мир?) уверены, что вчера Будда сел в поезд и уехал в Москву. Билеты брали по срочной телеграмме. В 50-ти километрах от города случилась авария, пассажирский поезд сошел с рельсов. Было много раненых, но, к счастью, обошлось без жертв. Только вот пропал один-единственный мальчик.
Миха уверен, что все не так: Будда вернулся. Он не был в поезде в момент аварии. Сошел на первой же сортировочной станции через пять минут после отправления и вернулся, чтобы пойти в немецкий дом вместе с друзьями. Не хотел оставлять их одних. А в Москву решил ехать вечером. Скорый поезд, билеты дороже, но в кассах теперь блат. За это ему влетит по первое число, но он не мог оставить друзей. Пытался их отговорить, а когда понял, что не выходит, решил вернуться. Кстати, Икс и Джонсон тоже об этом знают.
Участковый. Одно знание – против другого.
– Ну почему они нам не верят? – недоумевает Миха.
Телеграмма пришла накануне. И была насквозь лживой. В семье Будды переполох: бабушка при смерти, срочно выезжай. Билет на ближайший поезд (кассиршей оказывается мама спасенной девочки), затем на телеграф. Пока пятнадцатикопеечные монетки летят в прорезь междугороднего телефона-автомата, выясняется, что на самом деле все в порядке. Это уловка такая. Сверхвысокая комиссия с зарубежными специалистами и врачами готова встретиться с Буддой (время уже назначено!), и просто это был единственный способ в стране всеобщего дефицита срочно взять билет.
Будда чуть не плачет: как так можно?
– Ну, что ты, сынок! – успокаивает его мать. – Я тебе говорила о комиссии, да ты позабыл. Они на месяц раньше приехали – что делать?.. Я думаю о твоем будущем.
– Ну я же волновался, – голос Будды срывается. – Надо было сообщить, что все в порядке. Просто сообщить.
– Как сообщить? Письмо неделю…
– Вызвать на переговорку!
– Сынок… Твоя бабушка нас всех переживет. Я целый день на работе, а вечером ты уже сам звонишь. Что поделать – трудно приходится.
– Но…
– Я горбачусь целыми днями, чтобы ты был обут, одет и накормлен, твой отец приносит мне сто двадцать рэ из своего КБ, а ты…
Связь прервалась. Будда не стал опускать следующую монетку.
– Ей было денег жалко на лишний телефонный разговор, – говорит он.