– Как это?! Это что такое?! – с нелепой сердитостью, бросая обвинение непонятно кому, промолвил Икс.
– Бегите! – закричал Будда. – Бегите отсюда! Джонсон, скорее, флейту!
Особого приглашения не требовалось. Они рванули к двери, как ошпаренные. Пробегая мимо собаки, Миха уловил что-то, от чего по коже пробежала зябкая дрожь, заставив мальчика шарахнуться в сторону и буквально выпрыгнуть в раскрытую дверь, но времени разбираться с этим у него не было. Икс налетел на Миху со спины, чуть не повалив на пол.
– Дуй во флейту! – истерично завизжал Плюша. – Джонсон!
И дверь за ними захлопнулась.
Стало сразу тихо. Лишь очутившись в гостиной Мамы Мии, они обнаружили, что Будды с ними не было. Он не успел выбежать.
Миха боязливо взглянул на дверь, затем вернулся и подергал за ручку. Дверь не поддалась.
– Эй, Будда, ты чего? Открой немедленно. Открывай!
Ответом стал странный тихий звук, из-за которого у Плюши застыла в жилах кровь, звук, похожий на сердитое рычание.
Плюша сглотнул (ведь этого не может быть, этого быть не может!):
– Эй, что там?
И сразу же послышался истошный крик Будды:
– Дуйте во флейту! Скорее! Она оживает…
– Давай, Джонсон! – завопил Плюша. – Дуй! Давай же!
Джонсон посмотрел на них как-то странно. Флейту он не выпустил, но его руки, как плети, безжизненно висели вдоль тела.
– Я не вмешиваюсь, мама, это неправда, – отрешенно бормотал он, – и никогда не вмешивался. Это неправда.
Он отвернулся от мальчиков к трюмо, и словно продолжая давнишний разговор, капризно повторил:
– Хватит, я больше не могу так! Вы развелись не из-за меня – это неправда! Я никогда не вмешивался.
– Джонсон, ты чего?! – изумленно пролепетал Икс.
– Дуй во флейту, кретин! – закричал Миха, дергая дверную ручку. – Будда, открой! Ты где?! Ну, перестань, выходи! Эй, где ты?
Кошмарный глухой звук, словно с места сдвинулось нечто непомерно тяжелое, как каменные шаги, подстерегающие за границей сна, заставил Плюшу завизжать еще пронзительней:
– Дуй во флейту!
Джонсон ничего не слышал. Внутри него перепуганный маленький мальчик, не справившийся с чувством вины, продолжал диалог со своей матерью. Но знал об этом только совершенно посторонний человек, находящийся очень далеко отсюда, еще совсем недавно счастливый лейтенант ДПС Свириденко.
– Я не лез в вашу постель! – заворожено глядя в зеркало, говорил Джонсон. – Я никуда не вмешивался! Вы развелись не из-за меня.
(«Да, да, ты прав! – пытался кричать Свириденко. – Ты прав, мальчик! Это не твоя мама. Это все вранье! Подтасовка. Твоя мама жива и не может быть здесь! Твоя мама жива, и она любит тебя! Это все дом – он знает ваши страхи. Ты должен простить маму! Это подтасовка… Пожалуйста, мальчик, флейту!»)
Грозный, нарастающий рык зверя донесся из-за стены. Был ли он на самом деле, или его заставила услышать какая-то тяжесть, непомерной тоской сковавшая Плюшино сердце, тоской еще более острой, чем только что пережитый страх.
– Уходи! – услышали они отчаянное повеление Будды, но теперь его голос звучал как бы издалека. – Тебя нет. Ты, тварь, уходи! Возвращайся к мертвым. Уходи! – и снова отчаянная, но теперь уже почти безнадежная просьба. – Ребята, флейту! У меня может не хватить сил.
– Икс! – закричал Миха, пытаясь выбить дверь. – Забери у него флейту! Я не знаю, что с ним… Но забери, ради бога, и играй!
– Что?
– Что угодно! Просто дуй. Я не умею, вы, дураки! Скорее!
Икс наконец выхватил из обессиленных рук Джонсона флейту, – тот даже не заметил, – и поднес к губам. Они оказались сухими, и сначала у Икса вышло лишь хриплое «ф-ь-ю-и-т-ь». Икс облизал губы, потом, как учил Джонсон, выпучил верхнюю и подул.
И Плюша почувствовал, как сковавшие сердце тиски чуть ослабили хватку. В доме словно сделалось светлее, и Джонсон непонимающе уставился на Миху. Но у того не было времени на Джонсона. Он дернул ручку, толкая дверь, и та с трудом подалась. Миха налег плечом, и вот в образовавшийся проем уже ушла его рука.
– Давай! Давайте, помогайте ради ваших Отцов! – Плюша нес уже совсем непонятную тарабарщину, но… Ведь это важно! Потому что проем все увеличивался, и Плюша увидел в нем что-то совсем уж невозможное: громадный каменный бок чего-то чудовищно большого, и этот бок на какое-то мгновение выглядел… живым. Но ведь это не важно, потому что…
Дверь вдруг застыла. А Икс перестал играть. И снова сквозняком тоски и страха повеяло из-за проема. И рык зверя вернулся.
– Давай дальше! – то ли завопил, то ли взмолился Миха. – Не прекращай! Ради…
Рык зверя нарастал.
– Миха, это бесполезно! – услышал Плюша голос Будды и вдруг понял, от чего в его взгляде была такая печаль: никогда его друзья ничего от него не скрывали. Они всегда были вместе. Они всегда и были этот самый круг! Как тогда, в большую волну… В центре круга была… Любовь, еще совсем юная, порой ревнивая, неокрепшая, но искренняя до боли, та, которой им не надо было учиться, та самая, которая вернула утонувшую девочку… В центре круга был Будда!
– Миха, она не выпустит меня, – голос Будды вдруг сделался спокойным, в нем больше не было отчаяния перепуганного ребенка. – Фотография… Сохрани ее. Что бы ни случилось, сохрани ее!
– Нет, Будда! Нет, я сейчас… Икс, твою мать, играй!
Но Икс не мог играть, уже не мог. На лице его застыло светлое выражение скорби и невыразимой надежды. Этот зов… Вот он и пришел к нему. И как же Икс мог не откликнуться?! Как мог он не откликнуться на просьбу или повеление, ведь он отдал бы все на свете, чтобы у него не отнимали права исполнять эти повеления. Чтобы у него никогда не отнимали такого права! Ибо это был голос, который он очень любил.
– Нет, сынок, не делай этого, – тихо и печально прозвучало в комнате, когда Икс неумело взял первую ноту «Чижика-пыжика». И Икс сначала заставил себя не услышать зова и играть дальше, настойчиво, рвано, мимо нот.
– Прошу тебя, сынок.
– Папа?! – Остановился Икс, все еще не отнимая флейты от губ.
Из глубины комнаты, которая теперь сделалась невероятно большой, мимо Джонсона, к нему шел отец. Не просто шел, он простер к Иксу руки, которых тот никогда не забудет, которые подхватывали его и кидали вверх, а Икс смеялся, потому что эти надежные руки всегда ловили его, а мир был целостным и очень счастливым. Руки, навсегда пропахшие табаком и машинным маслом.
– Давайте, помогайте, во имя ваших Отцов! – кричал Миха.
И тогда Икс взял следующую ноту и еще одну, он играл коряво, остервенело и пытался не заплакать. Даже когда отец скорчился от боли, и лицо его стало жалобным и несчастным, как у побитой собаки.
– Смотри, что ты наделал, – вовсе не обвиняющее, а лишь с безнадежной тоской проговорил отец. – Сынок, я всегда любил тебя. Прошу, не делай мне больно. Они все делали мне больно.
И тогда Икс перестал играть.
– Папа, – прошептал он, – но разве ты жив?
– Иди ко мне, мой мальчик, мой сын, – грустно сказал ему отец. – Я так натерпелся, а здесь мне спокойно. И совсем не больно. Иди ко мне.
– Я не могу, папа, – проговорил Икс и, опустив руки, расплакался. – Я так тоскую по тебе!
– Я всегда любил тебя, сынок, – повторил отец.
– Я тоже, – всхлипнул Икс. – Ты правда больше не страдаешь?
…Миха не знал, что происходит с его друзьями. Но когда обернулся, пытаясь заставить Икса играть дальше, представшая перед ним картина выглядела чудовищной. Икс стоял рядом с Джонсоном, в пол-оборота, его руки так же висели вдоль тела, а губы безвольно шевелились.
«Да что же с ними?!» – успел подумать Плюша. И что-то еще увидел Миха, заставившее его вспомнить рассказ Будды о гостях Мамы Мии, что-то еще, словно дом оживал, словно стены просвечивали жуткими тенями, которые сгущались все больше.
– Будда! – закричал Миха. – Ну, открой же! Здесь что-то…
– Миха, – внятно и со спокойствием, от которого у Плюши чуть не разорвалось сердце, произнес Будда. – Я больше не могу сдерживать ее. Иди – ты нужен им.
– Что иди?! Куда иди?! Я вытащу тебя! Дай руку, скорее, дотянись!
– Бегите отсюда. Быстрее! Немедленно бегите.
Миха не хотел слушать. Он, будто гуттаперчевый, просунулся в проем чуть ли не по плечо, он тянулся еще дальше и тогда… почувствовал на своей ладони прикосновение Будды, от которого ему, пусть на мгновение, стало спокойно, и паника улеглась у него в голове. И лишь ощутив это прикосновение, Плюша услышал, как и тогда на вокзале, голос Будды, только где-то внутри: то ли в голове, то ли в своем сердце.
«Миха, я знаю, что говорю. Это бесполезно. Так или иначе – это уже произошло. Отпусти меня, мой друг».
– Куда – отпусти?! Чего – отпусти?! – заорал Миха, пытаясь просунуть руку глубже в проем, чтобы крепче ухватить друга. – Я тебя вытащу! Давай, поднажми!..
«Слушай, тупой Плюша, – и Миха почувствовал, что Будда пытается улыбнуться, но голос слабел. – Я уже почти не могу. Не вини их ни в чем. И себя! Это дом. Его силе бесполезно противостоять».
– Я сейчас…
«Не перебивай. Это – дом. С ним невозможно бороться – он построен не нами. Нас всех сюда заманили, и его силе бесполезно противостоять. Но у нас есть мы – и мы ему не принадлежим. Надо просто выйти из дома… Понимаешь? Навсегда. Бегите!»
– Будда, нет!
И связь их рук разорвалась. Почти в следующее мгновение дверь под напором Плюши распахнулась настежь…
В том месте, где находился алтарь, пылало, отсвечивая кровавым багрянцем, пламя; в эту огненную воронку, клубясь и наливаясь чернотой, уходила дымная линия. Там, в пламени, куда была нацелена клубящаяся линия, Плюша успел различить много чего, что еще долго будет преследовать его в ночных кошмарах. И прежде всего расплывчатый контур, спину запрыгивающей в огонь чудовищно огромной собаки, беспощадной суки, которая взяла след и гналась за ускользающей добычей. А потом, прямо в пламени, проступило лицо. Миха узнал его – это было лицо Мамы Мии, полоумной старухи, ее ищущий взгляд…