Контейнеров оказалось в общей сложности пять. Четыре были пусты, а вот увиденное в пятом меня до крайности озадачило. В нём лежало золото, но удивление вызывал не сам металл, а то, в форме чего он находился. Несколько десятков предметов, одинакового размера, представлявшие собой массивную рамку с тонкой сеткой, натянутой между её сторонами. Размеры каждой рамки, если верить дальномеру, составляли сорок семь на двадцать один сантиметр, то есть, это был довольно большой предмет. На золотую сетку были нанесены маленькие значки, которые условно можно было назвать иероглифами, хотя, конечно же, никакими иероглифами они не являлись. По крайней мере, земными иероглифами они не являлись точно. Их было много, несколько сотен на каждой рамке, они располагались подобно буквам и цифрам на листе тетради в клетку. Хотя при беглом осмотре никакой системы в распределении этих значков нельзя было заметить, явственно ощущалась упорядоченность их распределения.
В ярком свете моих фонарей золото переливалось и искрилось. Зрелище было завораживающим. То, что я держал в руках, явно не являлось украшением, но было всё же очень красивым. Я не поленился нагнуться, что было не очень удобно делать в скафандре, и взял из контейнера другой прямоугольник из золота. Удерживая оба предмета и переводя взгляд с одного на другой, я понял, что распределение значков на них совершенно различно, хотя габаритные размеры прямоугольников одинаковы. Это открытие меня чрезвычайно заинтересовало. Я взял из контейнера пару других прямоугольников — они тоже оказались заполнены значками, распределение которых не походило на увиденное ранее…
Золотые скрижали?
Да, пожалуй, их можно было назвать золотыми скрижалями, только в отличие от Джозефа Смита, создателя мормонского вероучения, я не мог их прочесть.
Невозможно было определить, даже приблизительно, сколько весит такой предмет. Просто потому, что нельзя было прикинуть даже на глазок, его объём. Рамка прямоугольников казалась очень массивной, но сеточка и символы выглядели тонкими и изящными. В контейнере лежало штук сорок таких предметов, если каждый весит хотя бы полтора килограмма, то стало быть, вес золота составлял килограммов шестьдесят.
Неплохая добыча! И ведь ясно же, что не члены Первой экспедиции изготавливали эти милые непонятные штучки, они их отсюда забирали. Но тогда уместно задать вопрос, кто и когда их сюда поместил? Наверное тот, кто сумел разрезать на две части целую планету, пусть и карликовую, и оборудовать в её недрах этот огромный зал.
Уместным представлялся и другой вопрос: а откуда энергичные ребята из «Роскосмоса» принесли эти предметы? Я неспеша огляделся по сторонам — пространство вокруг меня было пустым, если не считать кое-какого мелкого инструмента, брошенного возле контейнеров. Инструмент был узнаваем и имел вполне земное происхождение, его явно оставили здесь члены Первой экспедиции, так что никакой интриги тут не существовало.
Другое дело золотые прямоугольники с сеточкой!
Положив обратно в контейнер странные артефакты — всё равно пропасть отсюда они никак не могли! — я запустил ранцевый двигатель и отправился в неспешный полёт по периметру зала. По мере моего движения фонари разгоняли тьму и я увидел сначала одно отверстие в стене, затем — второе, потом — третье. Они напоминали окна, в том отношении, что не достигали пола, а располагались в девяноста пяти сантиметрах выше. Каждый из проходов имел квадратное сечение со стороной сто пять сантиметров. Внутренняя поверхность ходов была идеально гладкой и не имела никаких обозначений. Насколько можно было судить, все три отверстия углублялись в тело спутника на шесть метров и далее поворачивали под прямым углом направо, налево и вниз. «Вниз», разумеется, относительно моего «верха», в принципе, я мог вполне перевернуться, так что эти понятия в условиях почти отсутствующей гравитации были очень и очень относительны.
Я недолго размышлял над тем, надлежит ли мне отправиться в один из этих ходов. Я ведь и так уже был замурован заживо, что со мной могло произойти ещё? В конце концов, не гулять же мне вокруг девятого «Ацтека» в ожидании того момента, когда у меня закончится воздух в скафандре или порошковое топливо в ранцевом двигателе!
Поэтому я без особых раздумий нырнул в один из трёх ходов — тот, что был центральным. Разворачиваться в тоннеле со сторонами сто пять сантиметров в «тяжёлом» скафандре было поначалу довольно проблемно, но потом я приноровился ориентировать плечи по диагонали прохода и стал проходить повороты почти без соударений. Я преодолел один поворот под прямым углом, потом — второй, потом — третий. Навигатор рисовал на стекле моего шлема проделанный путь и я понял, что отдалился от большого зала, в котором находился «Ацтек», в общей сложности на двадцать один метр. Тут коридор внезапно окончился и я понял, что очутился в невысоком, но широком и длинном зале. Свет фонарей не достигал дальних стен, но отражался от потолка и пола, увеличивая общую освещенность. Осмотревшись, я понял, что место это очень необычное. Передо мной находился широкий проход, по обе стороны которого располагались многочисленные… даже не знаю, что именно — короба или ложементы — в которых стояли золотые рамки с сеточками, во всём подобные тем, что я видел в контейнере у входа. Короба эти были сделаны из того же материала, что пол и стены, поднимались прямо из пола и имели длину более трёх метров. Для вертикальной установки золотой пластины в каждом таком коробе имелись особые пазы, сделанные очень аккуратно и точно в нужный размер. Я вытащил одно из золотых изделий, а потом вернул его на место — золотая рамка двигалась в пазах легко, практически без трения, но в входила в пазы очень плотно, зазор оказался минимален.
Я попытался понять, что именно мне напоминает увиденное зрелище. На ум пришли два сравнения, совершенно несхожих, но каждое точное по-своему. Первым и, пожалуй, более очевидным, оказался пчелиный улей с множеством рамок для сот. Тому, кто видел внутренность улья, сравнение это будет понятно без лишних объяснений. Другой образ оказался более экстравагантным. Мне вспомнилась поездка в составе студенческой группы в Пулковскую обсерваторию, во время которой нам были продемонстрированы стеклянные пластины с негативами фотографий звёздного неба, сделанными ещё в девятнадцатом веке. Пластины эти хранились аналогичным образом в коробках с пазами. Хотя, конечно, размеры не шли ни в какое сравнение с тем, что я видел сейчас перед собой.
Не все короба в этом длинном зале оказались заполнены. В некоторых находились лишь по несколько пластин, в других — вообще ни одной. Но имелись и такие, в которых пластин было очень много, многие десятки. Я попытался понять, сколько же может находиться золота в этом месте и не смог этого сделать ввиду невозможности определить более или менее точно размеры помещения. Только стало ясно, что речь должна идти о многих и многих сотнях или даже тысячах тонн.
Не включая двигатель, я, отталкиваясь одними руками, поплыл вдоль вереницы коробов, казавшейся бесконечной. Сначала я пытался считать их ряды, точнее, делал это по давно выработавшейся привычке фиксировать количество однотипных предметов, однако, на третьем десятке понял бессмысленность этого занятия. Тьма отступала от меня, а вместе с этим свет моих фонарей выхватывал всё новые и новые короба, тянувшиеся не только вперёд, но и уходившие в даль по обе стороны прохода.
Я не то, чтобы был потрясён, хотя… нет, конечно же, я был потрясён! Но и озадачен. Что это было? Я увидел инопланетный Гохран?… или Алмазный фонд?… или Библиотеку инопланетного президента?… или скрижали Завета инопланетного пророка?
Зал был очень длинным — двести девятнадцать метров, если верить моему навигатору — но он всё-таки закончился. В стене я увидел много квадратных отверстий со знакомой уже длиной стороны сто пять сантиметров, только теперь они располагались не рядком, а хаотично, без всякой системы. Я насчитал девять таких отверстий, возможно, их было и больше, но осматривать всю стену я не стал.
Направив себя в один из таких ходов, я проделал долгий путь почти в полсотни метров с шестью поворотами и очутился в конце-концов в пустом помещении, похожем на бездонный колодец. Охватить его взглядом мешало большое количество небольших перегородок, похожих на ширмы, расположенных совершенно хаотично вдоль двух противоположных стен. Перегородки эти казались сделаны из того же материала, что и облицовка помещения, с той только разницей, что это была не монолитная поверхность. В перегородках было прорезано множество небольших треугольных отверстий. Кто бы не возводил это сооружение, он явно умел работать с камнем! Перегородки располагались таким образом, что центральная часть помещения оставалась совершенно свободной, поэтому я без особых затруднений двинулся вперёд. Точнее «вниз»… Или, всё-таки, «вперёд»? В противоположном конце помещения я увидел в стене ряд отверстий и без долгий раздумий протиснулся в одно из них.
Путешествовал я таким образом долго, более трёх часов. На моём пути попадались комнаты с подобиями стеллажей, на которых были разложены в больших количествах предметы из блестящих белых металлов. У меня было ощущение, что это разные металлы, но какие именно определить на глаз не представлялось возможным. Думаю, не многие отличили бы платину от палладия или даже обычной ртути в тех условиях. в каких находился я.
Навигатор в скафандре неспешно рисовал на стекле шлема трёхмерную картинку моего маршрута. В какой-то момент я обратил внимание на то, что удалился от начальной точки движения, то есть зала в центре карликовой планеты, где стоял поврежденный «Ацтек», более чем на четыреста метров по прямой. В принципе поверхность спутника находилась где-то совсем неподалёку, возможно в полусотне метров, а возможно — в десяти. Будь у меня хоть какое-то горнопроходческое оборудование — да даже простейший перфоратор! — имело бы смысл попытаться проложить дорогу к свободе через стену.
Увы, об этом приходилось только мечтать!