Детсад Скотниковой поселили в новом доме. Хороший дом, двухэтажный, но летний, пустой. Как утепляли, приспосабливали — по винтику, по дощечке, о том можно отдельный рассказ писать. Все становилось событием: умывальный уголок отделили, придумали распялки из лучинок (в первый год, пока не было керосина, единственное освещение). А уж день, когда раздобыли зеркальце, особо отмечен в памяти.
Летом 1944 года инспектор, обследовавшая Легаевский интернат, забыв, что составляет докладную, живописала: «Спальня младших поражает белизной. Домашний уют располагает к сладкому сну. При голубоватом лунном свете дети засыпают под звуки колыбельной».
Чего это стоило! Нам не оценить — забыли те мерки, те нормы.
Любовь Анисимовна рассказывает про удачнейшую из своих командировок: привезла из Москвы пуговицы, резинку продержечную («Ребята штаны уж руками держали») и 15 килограммов олова, добытого через Совнарком («Не спрашивайте, кто разрешение давал»), — лудить дырявые казаны.
Катастрофически быстро росли ребячьи ноги. Выручали лапти. Бывшие дети говорят, что это одно из сильных ощущений детства — надежная, теплая земля Легаевки под ногами. Лапти роднили не только с деревенской ребятней — с историей России. Едва ли они думали так тогда. Но теперь, подходя к пятидесятилетию, они все чаще уносятся мыслями в Легаевку. Как сказал поэт, «я ловлю в далеком отголоске, что случилось на моем веку». Они убеждены: все доброе, что случилось после, — оттуда.
Детей держали в чистоте и опрятности. Для их воспитательниц одно из самых острых воспоминаний — руки, леденеющие в проруби, пока переполощешь полсотни простынь, обмороки, случавшиеся с ними не раз в баньке, которую жарко топили по-черному, пока перемоешь малышей.
Составляя меню, подсчитывали, как в мирное время, калории. Полина Никитична готовила из картошки пирожки, котлеты, блинчики, запеканки. А ребята все тощие. Спросила она как-то шестилетнего Вовку Каленова, забравшегося на кухню: «Что ж ты у нас худой какой?» — «Худой, да сытый». Формулу приняли — худые, да сытые.
Его сестра Римма вспоминает: «Мы не чувствовали войны, потому что не голодали… До нас докатывались слухи о беженцах, которые варили лебеду. А в нашей обители каждое утро дежурные намазывали на хлеб масло. Пусть оно едва прикрывало дырочки на ломтике хлеба, но вкуснее, чем так, не было. Я и теперь столько же мажу, потому что это — вкус детства!»
Разумеется, работали на земле — усердно, даже радостно. Любимая поговорка: «Что посеешь, то поешь». Городские дети вошли во вкус крестьянских хлопот. Как же, у них огород, живность, им надо дрова пилить, дом белить, снег сгребать.
Ленинградские дошкольницы научились печь хлеб, запрягать лошадей, управляться с сохой, чистить уборные и печные трубы.
Складно и легко перечисляется все это на бумаге. А женщин порой охватывало отчаяние. Евгения Николаевна: «Бреду по ледяной жиже за семь километров в правление просить семенной картофель, еле ноги волоку, думаю: лягу сейчас при дороге, и будь что будет». И все же забота о хлебе насущном — она объяснима. Хотя бы тем, что выбора не было. Однако была у их легаевского жития другая сторона.
…Собрались недавно шесть бывших воспитанников детсада: Владимир и Римма Каленовы, Евгения и Ольга Тайдышко, Исаак Юдборовский, Юрий Гаринов. Врач, заводской контролер, четыре инженера. Разное вспоминали. Женя Тайдышко — как их, малышей, с первым весенним солнцем заворачивали в одеяла и выносили спать на воздух. Гаринов — праздники, подарки. Юдборовский — он был старше — рыбалку, ночное.
Вспоминали разное, и все — одно: у нас было истинно счастливое детство. «Это — в войну-то, без семьи?» Как дружно восстали они против такого вопроса! Экспансивная Римма Ефимовна вскричала: «Мы — без семьи? Взрослые нас любили, все ровесники — братья и сестры, домашний распорядок жизни, никаких зажимов — такую семью еще поискать!»
Александра Алексеевна Трещалова разрезала свое единственное крепдешиновое платье на ленты для бантов и кос. Понятно. А как эти женщины души свои делили на столько частей и каждому ребенку доставало любви, тепла?
У них хватало своего горя. Первой овдовела Евгения Николаевна. Следом получила похоронку Фиса Алексеевна Дегтярева. У одной дом разбомбили, у другой в Ленинграде осталась дочь-студентка, у Анастасии Ивановны Михайловой умерли все близкие — десять человек… В округе интернат прозвали «легаевским монастырем». Что правда, то правда, — никаких развлечений у них не было, они знали одну службу, одну веру. В ней растили и свой детский сад.
Колхоз «Вторая победа», его председатель Кирилл Филиппович Востриков подсобляли, чем могли. Спустя двадцать лет в районной газете Евгения Николаевна сообщала «дорогим односельчанам» о том, как хорошо сложились судьбы детей, которых «мы с вами вырастили». Народ в Легаевке суровый, не так чтобы к городским доверчивый. А этих ребятишек приняли в сердце. Потому, между прочим, много чего переняли у ленинградцев в свой сельский обычай.
Детсад ходил в школу, во все классы — от первого до седьмого. Не хватало тетрадей, учебников, ручек. Ленгорсовет постановил: отправить эвакуированным детям школьные принадлежности на сумму 210 тысяч рублей. Да, детей было больше, чем рублей! Мало книг, нет пианино, пластинок. А детей надо развивать.
Только обосновались в Легаевке, неизвестно, что в Ленинграде, где мужья, душа разрывается от предчувствий, а Евгения Николаевна требует: надо с детьми петь. Ее педагогические отчеты, аккуратно посылаемые в Ленгороно, состояли из обычных частей: интернациональное воспитание, физическое, художественное. Сообщала: «Стараемся вырабатывать слуховую наблюдательность, учим слышать чириканье птиц, шорох осенних листьев под ногами, различать голоса животных». В какое тяжкое время об этом думали!
Чего только не было в интернатах — рукописные журналы, теневой театр, кукольный, трамплины, горки, джазы, лектории, цветники. При свете коптилок взрослые отдавали детям все, что когда-нибудь видели, читали. «Эта книга всем известна, и зовут ту книгу Нина», — написано в одном детском стихотворении о воспитательнице. «Книгой Ниной» стал звать ее весь интернат.
А были вечера, вспоминает Евгения Николаевна, называемые «Делай что хочешь». Ися с Валей в уголке сочиняют стихи. Рядом девочка пишет письмо, тихо всхлипывает. И вдруг взрыв смеха: кто-то вырядился котом в сапогах. Пусть побалуются, побалагурят — немного им на это времени отпущено. Мало они смеялись, и у них внутри тревога билась.
Уложат воспитательницы ребят, разойдутся по своим закуткам, те затихнут, а потом зашепчутся:
— Ты маму во сне видишь?
— Раньше я не слушался, теперь бы слова не сказал.
Наверное, спокойнее было бы дать детям забыть прошлое. Но забыть не давали — память всячески укрепляли. У каждого в ящичке лежал вышитый матерчатый конверт с фотографиями, письмами, сухими листочками — всем, что напоминало о доме. Назывался «добро».
Заслышав издали колокольчик почтового возка, детсад замирал. Что-то везет Устинья Игнатьевна? Первыми письма читали взрослые: вдруг там беда непоправимая? А чаще она давала о себе весть безответным молчанием Ленинграда. Вот уже нет мамы у Лиды Молчановой, у Коли и Вити Бобровых.
Но ребенка нельзя оставить без писем! Коле и Лиде писал с фронта дядя Володя, муж Ольги Федоровны. Писали родители других детей. Это был единственный способ сохранить родственные узы, пусть не с семьей — с родным городом.
Изредка прорывались из Ленинграда посылочки, в конвертах — мулине, шнурки. Однажды пришла варежка. Глядь, через неделю — другая. Их обсматривали, нюхали: пахнет домом!
А были письма и такие: «Я — отец Павлика Комарова и последний близкий ему человек, так как недавно моя жена и моя мать умерли в Ленинграде. Я с первых дней войны на фронте, и едва ли мне скоро удастся увидеть сына… Незнакомые мне товарищи! Постарайтесь сохранить мне сына здоровым. Он — единственный, кто у меня остался. В случае моей смерти очень прошу устроить Павлика».
И не было предела тяжести ноши, которую все брали и брали на себя эти женщины. Александра Алексеевна Трещалова отправилась в Ярославскую область за Фимой Блохом, заболевшим еще в Лукино, оставленным там в больнице. Разыскала мальчишку, привезла в Легаевку, к сестре. Нельзя же разлучать детей, так можно и растерять их!
Из Легаевки родителям писали по несколько раз в месяц, слали рисунки, сообщали, кто какие сказки любит, кто плавать научился. Последнее письмо ушло 8 июля 1945 года: «Выезжаем домой. Слушайте по радио сообщение о дне нашего прибытия».
Провожать интернат вышла вся Легаевка. Женщины плакали, у мужчин ком стоял в горле. Не провожали — отрывали от себя что-то очень близкое.
Обратно ехали, как из санатория. Напекли печенья на дорогу, везли цветы, на станциях покупали клубнику. Девочки все в парадных розовых платьях, банты розовые, щеки розовые.
Когда мамы потом вели их по Лиговскому проспекту, прохожие оглядывались — отвык город от благополучных, красивых детей.
Про встречу что ж говорить, ее не опишешь. Вскакивали родители в вагоны задолго до перрона — эшелон подходил торжественно, не спеша. Только не все сразу узнавали своих…
Встретили не всех. У Александры Алексеевны Трещаловой еще целый год жила маленькая Мухина — мама у нее была в армии.
«Мои ордена — мои дети», — так отвечает Александра Алексеевна на вопрос о наградах. Вернувшись в Ленинград, она и остальные продолжали заниматься все тем же — воспитывать хороших людей. Не сделав карьеры, все так же, воспитательницами в детских садах. Без мужей подняли собственных ребят. Теперь живут с ними, с внуками и правнуками.
Кроме большого общего нашего Дня Победы есть у них свой военный праздник — день возвращения в Ленинград. Называют его так же, как колхоз в Легаевке, — «Второй Победой». Это ли не победа — детство, которое не отдали войне?!
Сыны полков, сыны заводов
Вначале, случалось, пели,