Шалили, во тьме мелькая,
Вы, звездочки подземелий,
Гавроши Аджимушкая,
Вы, красные дьяволята,
Вы, боль и надежда старших…
И верили дети свято,
Что скоро вернутся наши.
— В каком же ты классе?
— В пятом. Мне скоро уже двенадцать!
…При этих малъцах солдату
Отчаянью можно ль сдаться?
Да, стали вы светлячками
Подземного гарнизона.
…Мрак. Жажда. Холодный камень.
Обвалы. Проклятья. Стоны.
И меньше живых, чем мертвых,
Осталось уже в забоях…
«Эх, если б в районе порта
Послышался грохот боя!
Мы наших сумели б встретить,
Ударили б в спину фрицам!»
Об этом мечтали дети,
Еще о глотке водицы,
О черном кусочке хлеба,
О синем кусочке неба.
Спасти их мы не успели…
Но слушайте сами, сами:
Наполнены подземелья
Их слабыми голосами.
Мелькают они по штольням
Чуть видными светлячками.
И кажется, что от боли
Бесстрастные плачут камни…
Ю. ЯковлевПоднятая в атаку
Я никогда не писал представлений к награде. Это дело командирское, а я был всего-навсего солдатом. Но последнее время, когда сажусь за рабочий стол, мне все чаще кажется, что я пишу не рассказ, а представление к награде. То ли наступил командирский возраст, то ли я дошел до зрелого понимания того, что нет в жизни ничего прекрасней, чем торжество справедливости.
И сейчас я ощущаю себя не писателем, а командиром, взявшимся за перо, чтобы написать представление к награде. Мне кажется, что слышу эхо боя, чувствую запах горелой ржи и вижу девочку с широко раскрытыми глазами, усталую, оглушенную, держащуюся из последних сил.
Раненый красноармеец был тяжелым. И с каждым километром становился еще тяжелей. Не отдавая себе отчета, он все сильнее опирался на худенькие плечи девочки и только, когда на него находило просветление, пересохшими губами шептал:
— Спасайся, дочка, беги домой…
Девочка не отвечала. Она еще волокла по земле тяжелую длинную винтовку бойца. От приклада на пыльной дороге оставалась бороздка, которая, как нить Ариадны, указывала путь домой. Дом ее находился в Бресте, куда этим утром война вонзилась своим главным острием. В грохоте разрывов, выбегая из дома, отец-военный крикнул матери:
— Уводи детей! Мы выстоим!
А уже днем мать и братишка после бомбежки затерялись в толпе беженцев, а она — тринадцатилетняя девчонка — превратилась в бойца. С винтовкой в руке, с раненым красноармейцем, который без нее не мог ни передвигаться, ни жить.
Когда они — девочка и раненый красноармеец — выбивались из сил, то сворачивали с дороги в пшеничное поле и ложились на землю. Стебли смыкались над ними, как вода. И на какое-то время становилось тихо, как под водой. Только мирно стрекотал кузнечик, да попискивал перепел. Но воды не было. Ни глотка. А жажда становилась похожей на боль. И вдруг раздавался надрывный гул, и в небе появлялись желтобрюхие машины с черными крестами. Фашистские стервятники летели так низко, словно плыли по пшеничному полю. И плотный гул вдавливал в землю девочку и бойца. Ревели моторы, выли бомбы, с дробным грохотом били в небо пулеметы. Но, пересиливая себя, девочка не закрывала глаза. Один раз она увидела лицо летчика. Это был первый фашист, которого она увидела.
Потом снова дорога, раненый красноармеец, повисший на ее плечах, и винтовка в руке. Тринадцатилетняя пионерка еще не сознавала, что, вынося из боя раненого и спасая его оружие, она приняла на себя все, что положено бойцу и сама стала красноармейцем.
Так в первый день войны брестская школьница Клава Шаликова вместе со взрослыми бойцами была поднята в атаку.
Она привела своего первого раненого в часть. Его увезли в тыл, а Клава так и не узнала ни имени его, ни фамилии. Но если этот боец жив, то он-то помнит небольшую упрямую девочку, которая вывела его, истекающего кровью, к своим. И сохранила оружие.
В части Клаве Шаликовой сказали:
— Спасибо, доченька. Иди…
Клава покачала головой:
— Мне некуда идти. Отец воюет. Мать с братом потерялись. Я останусь с вами.
Стояли нестерпимо трудные дни первого военного месяца. А Клава была счастлива, что она среди красноармейцев. Она чистила картошку, таскала дрова, дежурила у телефона. Она проводила тревожные ночи у изголовья раненых, которые лежали в избах на соломенной подстилке. Все старалась облегчить их страдания. Стены хат плясали от близких разрывов, а девочка рассказывала бойцам о родном донском селе с ласковым названием Казачий Хомутец, где она родилась, о том, как училась ездить верхом на пожарных лошадях. Читала стихи Джамбула. Пела песни гражданской войны, которые вместе с подружкой Нюрой Хижеватых разучилала в хоровом кружке. Когда же у нее на руках умирали раненые — плакала… И была счастлива? Да, была. Она и теперь подтверждает — была счастлива. И всю войну была счастлива, потому что могла отдавать свои силы, свою кровь Родине, а не наблюдать за битвой из далекого тихого угла. Может быть, именно это понимание счастья, требующее большой человеческой зрелости, всю войну удерживало Клаву Шаликову на самых трудных участках, вдохновляло на отчаянные поступки.
Ее все-таки попытались отправить в тыл — ведь совсем девчонка! — но она сбежала из эшелона. Всеми правдами и неправдами стала санитаркой госпиталя ПГ-175, но пробыла там недолго, пока в госпиталь не попала раненая санитарка Саша Потик.
— Девочки, здесь могут работать и старухи. Наше место на передовой.
Через несколько недель Клава очутилась на курсах военных радисток. Тайна беспроволочной связи. Схема приемно-передаточного устройства. Стрельба из автомата. А с плаката на нее смотрела женщина с тревожными, скорбными глазами: «Родина-мать зовет!» Клаве казалось, что на нее смотрят живые глаза, чем-то похожие на глаза ее матери. Это мама зовет Клаву туда, где идет бой, поднимает ее в атаку.
В 302-й Краснознаменной ордена Кутузова горнострелковой дивизии Клаве Шаликовой сказали:
— Хочешь в ординарки?
Уж больно мала была эта радистка, как она потащит на спине тяжелую рацию?
— Хочу сражаться! — был ответ.
Из дивизии девочку — ей 14 лет! — направили в 827-й горнострелковый полк.
Война не разбирается, кто солдат, кто командир, кто мужчина, кто женщина. Или девочка. Если на тебе гимнастерка с петличками и пилотка со звездочкой и в сердце твоем не остыли слова воинской присяги, — подставляй плечо под общую ношу. Рация весит 18 килограммов, и если ты — радистка, то для тебя не будет рации полегче и винтовки покороче. Льет дождь. Под ногами хлюпает раскисшая земля. Рядом застряла «сорокапятка», надо помочь вытащить — все помогают. Если подвернется речка, надо постирать ребятам бельишко. Только потом в полуобгоревшей холодной избе можно притулиться в углу, спрятать нос под ворот гимнастерки и уснуть, как снегирь на веточке. Пока чей-то хриплый голос не заревет над ухом: «Тревога! В ружье! Танки!»
Клава Шаликова — радистка. Она должна выходить на связь, принимать приказы, чинить свою радиостанцию, о которой на войне шутили: «Я тебя вижу, но не слышу!» Но наступал момент, и Клава Шаликова из тихой радистки превращалась в бесстрашного бойца и оказывалась на острие атаки.
Это произошло в селе Белозерском. Половина села — наша. Половина — у врага. На колокольне пулеметчики. Нужно выбить фашистов орудийным огнем. Но нет боеприпасов. Повозка со снарядами застряла в пути — убило лошадь.
И тогда перед лейтенантом Безбородовым вырастает Клава Шаликова:
— Я попробую достать лошадь.
— Где ты ее достанешь?!
— У немцев. Я же казачка…
Она кралась по огородам. Через капусту и помидоры. Скрывалась в зарослях кукурузы. Прошла мимо «нейтральных» хат. И вдруг на «немецкой» половине услышала конское ржание. Кони! Через некоторое время Клава уже была рядом с площадью, где у колокольни находилась коновязь. Возле лошадей прохаживались гитлеровцы. Клава лежала за плетнем в нескольких шагах. Она думала, подсчитывала. Каждое движение, каждую секунду. И решилась. Выбежала на площадь. Дала очередь по немцам. Вскочила на коня. Перемахнула через плетень. И, прижавшись к конской шее, поскакала по огородам к своим. Все это слилось в одно сплошное действие, в котором не было ни перерывов, ни мгновений для раздумий. Она неслась на коне, а следом бежали враги. Звучали автоматные очереди. Но Клава как бы напрочь лишилась чувства страха. Вернее, страх стал чем-то второстепенным, на него не было времени. Потом, когда дело будет сделано, ей, с опозданием, станет страшно. Но между страхом запоздалым и страхом преждевременным — бездна.
— Вот конь!
Она соскочила на землю и протянула уздечку командиру. И видавшие виды бойцы смотрели на нее расширенными глазами, пораженные этой отвагой.
Есть на войне высший подвиг — подвиг во имя товарищей. Отвести от них беду, прикрыть их жизнь своей жизнью.
— Я попробую, — сказала Клава, когда полк штурмовал Тернополь и вдруг атака захлебнулась. Бил пулемет. Преграждал путь невидимой огненной стеной. Уже не один боец, пытавшийся преодолеть эту «стену», лежал на мостовой, раненный или убитый. И тогда возникла боевая задача первейшей важности: подавить огневую точку противника, заставить замолчать пулемет.
— Я попробую.
Не стрелок, не автоматчик, не сапер, не минометчик, не мужчина, а девочка-радистка произнесла эти слова.
Она оторвалась от земли и пошла на штурм невидимой огненной стены. И случилось так, что пули пролетели мимо. Дрогнула, покачнулась огненная стена от ее бесстрашия. А еще через несколько минут Клавина граната полетела в амбразуру. Пулемет замолчал. Девушка открыла путь полку. Отвела смерть от товарищей. О себе Клава тогда не подумала. Только когда цепи бойцов поднялись, почувствовала прилив острого непередаваемого счастья оттого, что смогла сделать невероятное, что друзья живы и город будет освобожден.