Когда я со второй группой уходил, не знали эти полицаи, кто руководит операцией. Один подходит: «А тебе что тут надо, ну-ка марш отсюда!» Тут я понимаю, что уже надо раскрываться, и говорю: «А ты как с командиром разговариваешь, ну-ка встань по команде «смирно»!» Смеху было…
Константин Павлович Федоров говорит об Аркаше:
— Верите, думал, если и живой он, наверняка не видит. У нас в Ломоносове есть общество слепых. Так я ходил по улицам и все глядел на них, Аркадия высматривал. А как его найдешь — столько лет прошло! К тому же и фамилии не помнил. Просто Аркаша. Чувствую, понимаю: невозможно так найти, а мысль все же работает — вдруг…
А как это вообще бывает — вдруг? Так ли уж все случайно? Вот жил Федоров и все думал об Аркаше. Списался с пионерами. Те стали думать тоже. В деревне Куповать открывали памятник Константину Заслонову. Выступали на митинге партизаны. Кто-то сказал:
— Здесь, на этом же месте, где погиб наш легендарный командир, погиб и еще один герой. Это было в 1943 году. Тринадцать лет было Аркаше Барановскому. А воевал он, как настоящий солдат. Не успел наград заслужить. Только карабин один, лично, перед строем, врученный ему комбригом. Так, со своим оружием, он и принял неравный бой.
Случайно сказали, случайно услышали… Но какая образуется цепочка памяти. Пусть недостает в ней сегодня нескольких звеньев, все равно со временем они будут восстановлены, и каждому воздастся должное. Нет, не «вдруг» это.
О пионерских же поисках — особо. Чтобы осмыслить их, понять их место в истории (да-да, именно в истории!), давайте представим себя в будущем. На месте внуков и правнуков. Когда будут изучать они наше время, с благодарностью вспомнят тех, кто сохранил им имена Аркаши Барановского, Николая Пронина, Бориса Петрова, Константина Федорова. В одном ряду с историографами и летописцами стоят мальчики и девочки в алых галстуках, сельские и городские школьники, красные следопыты. Живая память народа.
…Федоров понимал: идти в разведку больше некому. Так, как знает эти места Аркаша, не знает, пожалуй, никто. А пойти необходимо. Появилась новая группа карателей. Узнать, сколько их, как и чем вооружены, где стоят — все это нужно было разведать Аркаше и его напарнику Володе Шавранскому.
Ранним утром двигались на конях вдоль речки. Заглянули на хуторок — никого. Впереди показалась Куповать, та самая деревня, подле которой все случилось.
Аркадий потянул носом: дымом табачным повеяло, да не нашим, чужим. Вокруг ни души, стало быть, засада. Значит, нужно особенно хорониться, потому что фашист уж постарается выбрать место, чтобы все просматривалось и простреливалось. Аркадий предложил было спешиться, чтобы перейти речку и с другой стороны, с господствующего берега, изучить местность, а может, и обстрелять ее. Володя, однако, двинулся дальше так же, верхом, и Аркадий последовал за ним. Аркаша снял с груди карабин, щелкнул предохранителем автомата Володя. Проехали шагом метров двадцать.
Еще не успела отзвучать команда «Хенде хох!», как парни ответили на нее дружным залпом. Соскочили с лошадей, а над головами, с обоих флангов, уже летели пулеметные очереди. Володя крикнул: «Отходи к берегу! Буду тебя прикрывать!» — и бросил в сторону речки гранату, чтобы расчистить Аркадию проход. И умолк. Аркадий ползком вернулся к нему. Володя лежал на спине, прижимая правой рукой к груди автомат. Он был убит.
Аркадий взял автомат друга и начал вести огонь. Бросил вправо и влево по гранате, чтобы прикрыть свой отход, и в этот миг осекся автомат. Когда Аркадий пытался сменить диск, его ранило в правую руку. Будь враги далеко, он бы успел сделать это, но их разделяли буквально метры. Аркадий поднялся на ноги, рассчитывая зубами выдернуть кольцо последней, третьей, гранаты и бросить ее левой рукой, когда каратели подойдут вплотную. Не успел.
Его расстреливали в упор, с пяти метров. Автоматная очередь оплела тело, скрутила, согнула его и отбросила назад. Аркадий никогда не думал, что пуля обладает такой силой: будто кто-то что есть мочи поддал ему кулаком. И все-таки он нашел в себе силы подняться. Держа автомат здоровой рукой за ствол, с простреленными ногами и грудью, он шагнул навстречу врагам, размахивая оружием, как палицей. Страшный удар по затылку прекратил этот неравный бой. Хрустнула кисть под сапогом — это выбили у него гранату, вырвали, чуть не с пальцами вместе, автомат, долго били прикладами и ногами. Сознание его плавало, то уходя, то возвращаясь, качалось, как лодка на волне.
Подошел офицер. Вытащил пистолет, стал спрашивать о чем-то. Потом достал нож и распорол на Аркашиной груди гимнастерку. Бросил команду солдату, отошел. Солдат — Аркадий навсегда запомнил его — расстегнул кобуру.
Из письма К. П. Федорову пионеров дружины имени Бориса Петрова: «У нас большая радость. Мы отыскали героя, о котором вы писали. Его зовут Барановский Аркадий Филиппович. Его адрес: БССР, Витебская область, Лепельский р-н, Стайкский сельсовет, д. Стайки».
Из письма А. Ф. Барановского К. П. Федорову:
«Вы спрашиваете о моем здоровье и зрении. На здоровье пока что не жалуюсь. Все хорошо. Когда меня доставили в госпиталь, мне нужна была срочная операция, но врачи были в сомнении — вряд ли выдержу и перенесу наркоз. Меня осмотрел хирург и сказал, что, хотя я серьезно истощен кровью, зато сердце исключительно крепкое. Правый глаз мне удалили сразу же. Правда, когда я начал просыпаться и стал проходить наркоз, в палате немного попартизанил, так что вынуждены были привязать меня к койке. Через три недели мне сделали другую операцию, потом еще одну. Правая рука долгое время не разгибалась, но сейчас все нормально. Дали мне вторую группу инвалида Отечественной войны пожизненно».
— Выходит, я виноват, что об Аркашином подвиге никто не узнал тогда, — вздыхает Константин Павлович. — Верите, никто не думал, что он выживет. Никто! Помню, метался Аркаша на телеге и все твердил: «Где мой карабин? Где мой карабин?» Тот самый, именной. Мы думали, в бреду он, в горячке. А потом, когда увезли его в тыл, разве тут найдешь кого? Война еще шла…
Из письма А. Ф. Барановского К. П. Федорову:
«Вы спрашиваете, какие я имею награды. Стыжусь я отвечать на этот вопрос. Я даже вам солгал, Константин Павлович, что у меня есть медаль партизана Отечественной войны. Нет ее у меня. Но я за это не обижаюсь, потому что некогда было в то время этим заниматься».
П. ДемидовСестры
«Русская Демеш Лидия обвинялась в оказании помощи партизанам. Выяснилось, что она постоянно поддерживала связь со своей сестрой Ольгой, находящейся в партизанском отряде. Оттуда Лидия получала мины для совершения диверсий…»
Оставалось допечатать последнюю фразу — и операцию можно считать законченной. Затем — положить донесение в конверт, чтобы назавтра, спецпочтой, оно ушло в ставку. После войны этот документ найдут в архивах польского министерства внутренних дел.
Лиде было тринадцать лет. Казалось бы, что особенного сделала она? — подорвала эшелон, поддерживала связь с партизанами. Удивить ли было гитлеровцев подобным. В этой непостижимой Белоруссии, у этого непонятного народа — партизан или связной чуть не каждый; и стреляют, и вешают, и жгут их — ничто не помогает. Тринадцать лет. Кляйне медхен, ей бы в куклы играть, мит пуппен, а у нее в руке — мина. Ей бы плакать по вечерам от жутких сказок, а она — воюет с солдатом фюрера. С солдатом, который согнул Европу! И солдат боится девочки: закрывает в страхе глаза и стреляет вслепую, наугад — вдруг попадет? А солдат — это армия. Выходит, армия в страхе перед девочкой? Вот о чем расскажет то донесение…
Две сестры. Лида и Ольга. Тринадцать и шестнадцать лет. Еще есть братишка Борис, совсем маленький. И мама, Ефросинья Георгиевна. Все — Демеш.
Вспоминает Борис:
— Было пасмурное утро, и мне почему-то запомнился тот день, большие, громадные самолеты летели низко над станцией. Их было много, казалось, им не будет конца, партия за партией пролетали они над Оршей. В городе от их рева не было ничего слышно, а они все летели и летели, с крестами на крыльях и хвостах. Думали, будут бомбить, как раньше, но они в тот день не сбросили ни одной бомбы.
Потом стало тихо (трудно понять и объяснить эту тишину). В домах и на улицах сразу послышалась немецкая речь. Люди стали выходить из своих убежищ, а чуть позже немцы сами стали обыскивать и выгонять из подвалов и погребов наших, в основном были старые и дети. Выгнали и нас: маму, меня, Лиду.
Собирали людей на улицах и площадях, сгоняли целые толпы и что-то долго говорили и объясняли населению (по-видимому, втолковывали свои порядки). Кое-где раздавались выстрелы, и набожные каждый раз крестились. Мама крепко прижимала меня к себе, Лида тоже жалась ближе к маме, стояли долго, очень долго, мне казалось, что мы стоим целый день. Когда нас отпустили, люди почему-то не сразу стали расходиться по домам, но после нескольких очередей из автоматов на улицах стало пустынно. Трудно поверить в столь ясную память ребенка, но у меня до сих пор перед глазами те дни. И вспоминать по-другому, по-детски, я уже не могу.
Когда мы подошли к дому, наши ненужные «им» пожитки были выброшены прямо на улицу, а то, что подходило, они оставили для себя. Про Ольгу в то время никто не знал, что с ней и где она. Мама объяснила, что она ушла в деревню к тетке, так как там легче прожить, а потом кто-то пустил слух, что Оля заболела тифом (немцы тифа боялись). Как только мы подошли к своему дому, из комнаты вышел здоровый верзила и сказал на ломаном русском языке, чтобы женщины ежедневно делали в их комнате уборку (он имел в виду маму и Лиду). «А вы можете оставаться жить там», — и он показал нам на вторую комнату. Каждый день фашисты выгоняли всех на работу, уходила на целый день и мама. Поздно вечером она возвращалась усталая, разбитая, часто брала меня на колени, гладила по голове, вздыхала и говорила: «Что же это такое, надолго ли это и как жить дальше?» А я ей подсказывал, что если выгнать немцев из дома, то на этом все и кончится — и война кончится, и все будет по-старому, по-прежнему.