из-за линии фронта снова прилетел самолет. Забрал раненых, документы и Юру.
Самолет привез его в Москву. Да, его могли и хотели оставить в детском доме. Но для боевых друзей он был не бездомным ребенком, а надежным и смелым товарищем. И Юра вернулся в часть.
Именно тогда его и приняли в комсомол.
После того рейда в тыл врага многое было во фронтовой жизни Юры. Участвовал в подрыве стратегически важного моста: целую неделю носил охране рыбу и шнапс, высматривая пулеметные точки, удобный подход для подрывников. Выносил из попавшего в окружение батальона важные документы. Прямо на линии фронта, под огнем, подобрал трехлетнего ребенка (девочку в детдом сдали под фамилией Жданко).
После контузии, уже в конце войны, он остался в Москве, кончил ремесленное училище. Исполнилось восемнадцать лет — пошел в армию. И только в конце второго года службы встретил знакомого по фронту командира: «Жданко! Как ты в армии оказался? Ведь фронтовикам год войны за два засчитывается!»
Оказывается, ему неудобно было призывной комиссии о себе рассказывать. Сверстники служат, а он?
И после службы в армии мало кто знал о прошлом электросварщика Жданко. Ценили как прекрасного специалиста. Объездил Жданко полмира, варил трубы во Франции, Афганистане, Монголии.
Юрий Иванович Жданко живет в Витебске. Он часто бывает в пионерских отрядах, ведет переписку со многими школами.
О чем рассказывает пионерам? Конечно, о своих товарищах. О комиссаре дивизии Лоскутове. О командире взвода связи Козлове, которому обязан уроками арифметики и грамматики. О пулеметчике Быстрове, который работал на «станкаче» как артист. О комсорге Тюрине, санинструкторе Вере, минере Блохине.
Меньше всего говорит о себе.
Дети на войне. Может быть, самая страшная, самая горькая ее страница. Неокрепшие души, открытые ужасам войны. Неокрепшие руки, сжимающие автомат или гранату. Но война — народная — не обошла их стороной. И дети оказались достойными отцов.
В Белорусском государственном музее истории Великой Отечественной войны есть стенд, на который нельзя смотреть спокойно: здесь только детские лица, тонкие шейки, детские чубчики или косы… Пионер Марат Казей принял неравный бой с целой оравой гитлеровцев… Юная подпольщица Зина Портнова на допросе застрелила фашистского офицера… Белорусский мальчик из деревни Байки Тихон Баран завел в непроходимые болота отряд гитлеровцев.
Сегодня мы помним и чтим не только погибших. Живут среди нас те, кто отдал войне детство, прошагал фронтовыми дорогами вместе со старшими…
Живет в Гомеле коммунист Виктор Кучерявый, бывший связной партизанской бригады «Большевик». Дважды побывал он в фашистских застенках, выжил после расстрела. В Ужгороде знают Виктора Пашкевича — бывшего диверсанта партизанского отряда, в Душанбе — адъютанта командира партизанского отряда, бывшего юнгу Федора Москалева, в Витебске — подпольщиков братьев Петровичей…
А годы открывают все новые и новые имена.
В День Победы в Москве встречались ветераны 4-й ударной армии. Приехал в Москву и Юрий Жданко. Пришел на площадь Коммуны. И сразу увидел боевых друзей. Годы сильно изменили их, но и постаревших, поседевших он узнал их. Подошел к одному, другому: «Узнаешь?» На него смотрели недоверчиво. Нет, его не узнавали. До тех пор, пока не назвался сам. Достал фронтовую фотографию: среди замершего строя бойцов мальчишка в пилотке, никому не достающий даже до плеча.
Неудивительно, что его не узнали. Ведь спустя почти сорок лет после победы ветерану войны Юрию Ивановичу Жданко лишь пятьдесят.
Ю. АлянскийТанец в огне
Когда говорят о детях блокадного Ленинграда, обычно вспоминают Таню Савичеву, лист ее дневника, известного сегодня на всех континентах. Но были и другие маленькие девочки и мальчики, по разным причинам оставшиеся в осажденном городе. Они разделили судьбу Тани Савичевой. Вот несколько строк из письма другой Тани — Богдановой. Она писала на фронт, отцу:
«Дорогой папочка! Я знаю, что вам тяжело будет слышать о моей смерти, да и мне помирать больно не хотелось, но ничего не поделаешь… Сильно старалась поддержать меня мамочка, она даже отрывала от себя и от других… 8 апреля она меня одела и вынесла на руках во двор на солнышко. Дорогой папочка, вы сильно не расстраивайтесь… Я лежу и каждый день жду вас, а когда забудусь, вы мне начинаете казаться».
Это трагическое письмо опубликовала в конце 1981 года «Ленинградская правда».
Подобная судьба могла постигнуть и Нелли Раудсепп, и Валю Лудинову, и Геннадия Кореневского, и Веру Мефодьеву, и Валю Клеймана. Но с ними произошло чудо. В конце самой страшной — первой — блокадной зимы всех их разыскал Аркадий Ефимович Обрант, бывший балетмейстер Ленинградского Дворца пионеров.
Придя в город, старший лейтенант Обрант отправился во дворец. В саду, смерзшиеся и припорошенные снегом, лежали трупы — не хватало сил хоронить всех. В прекрасных залах бывшего Аничкова дворца, где еще недавно шумели юные поэты и астрономы, физики и танцоры, теперь звучало только глухое эхо шагов. Впрочем, как давно было это «недавно»! В политотделе 55-й армии, оборонявшей Ленинград, старшему лейтенанту Обранту, командиру агитвзвода, приказали найти бойцов, умеющих танцевать.
Своих бывших питомцев Аркадий Ефимович нашел уже ослабевшими: они еле двигались, еле ворочали языком. Один из них уже не мог ходить. В таком состоянии Обрант довез их до места расположения армии, в село Рыбацкое, почти на фронт. Здесь его бывшие ученики составили небывалый творческий коллектив — детский военный танцевальный ансамбль.
Еще крайне слабые мальчики и девочки приступили к репетициям. Командир агитвзвода надеялся, что движение поможет ребятам обрести форму. Настал день первого фронтового концерта — 30 марта 1942 года. Перед самым выходом Обрант с волнением посмотрел на своих танцоров. Их бледные лица производили удручающее впечатление. «Нет ли у кого-нибудь губной помады?» — спросил Обрант. Помада нашлась. На ввалившихся щеках девочек появился легкий румянец.
Зазвучал гопак. На сцену переполненного зала местной школы выбежали Нелли Раудсепп, Валя Лудинова, Геннадий Кореневский и Феликс Морель. В зале улыбались. Но вдруг произошло непредвиденное: пустившись вприсядку, Геннадий не смог подняться. Он делал отчаянные усилия — и не мог! Нелли быстро подала ему руку и помогла встать. Так повторялось несколько раз.
Женщины, сидевшие в зале, — врачи, медицинские сестры, санитарки — не раз видели кровь, раны, страдания. Но, неотлучно находясь на передовой, они еще не видели детей осажденного Ленинграда. И теперь, глядя на этот гопак, плакали. Кричали «браво», вытирая слезы и улыбаясь.
Но тут из первого ряда поднялся бригадный комиссар Кирилл Панкратьевич Кулик, обернулся к залу:
— Запрещаю повторять танец! Это блокадные дети, надо же понять!
Зал притих. Концерт окончился.
— Ваши юные танцоры нам нужны, товарищ Обрант, — сказал военному балетмейстеру комиссар. — Только, конечно, выглядят они плохо. Их надо подлечить и подкормить.
Всех ребят отправили в госпиталь.
Через некоторое время им подыскали гимнастерки, шинели.
Гена Кореневский выглядел, как ему казалось, заправским бойцом. Он шел по дороге, погрузившись в размышления. Впереди стояла «эмка», а возле нее прохаживался высокий представительный военный. Геннадий не обратил на него внимания.
Вдруг за его спиной раздался голос:
— Товарищ боец!
Обернувшись, Гена сделал интересное открытие: оказывается, высокий военный звал именно его. Тогда он вернулся и вежливо осведомился, чем может быть полезен.
— Почему не приветствуете? Почему стоите вразвалку? Фамилия?
— Я ведь не думал, что вы именно меня зовете, простите, не знаю вашего имени-отчества, — отвечал Гена. — Вы меня хотели видеть?
В двигателе «эмки» случилось, наверное, что-то очень серьезное, потому что спина склонившегося над ним водителя тряслась.
— Не видеть вас я хотел, а полюбопытствовать, почему не приветствуете старшего по званию.
— Знаете, я ведь недавно, я из Ленинграда, приехал с Аркадием Ефимовичем…
— Идите. И передайте старшему лейтенанту Обранту, что бригадный комиссар велел научить вас для начала приветствовать старших и не носить шинель, как халат!
Гена отправился стричься. Он не видел, как, глядя ему вслед, смеялись комиссар и водитель.
Жизнь стала интереснее. Они получили новенькие комсомольские билеты. На каждом стояла печать: «Действителен без фотокарточки». Вскоре начались и занятия военным делом. Успехи оказались «налицо»: Валя, стреляя из пистолета, целилась так старательно, что отдача пришлась прямо в нос. Он посинел и распух. Ежедневно подолгу репетировали — Обрант отрабатывал с ребятами старые и новые номера.
Вскоре танцевальная группа агитвзвода стала называться танцевальным ансамблем под художественным руководством А. Е. Обранта. Ансамблю приходилось теперь выступать в такой обстановке, какая в прежние времена, до войны, не могла им даже присниться. Танцевали в палатках медсанбатов. Не раз случалось, что танцы прерывались и артисты помогали переносить и перевязывать раненых. Надев рюкзаки, набитые костюмами и нехитрым реквизитом, исходили пешком дороги и тропинки прифронтовой полосы.
Ночные концерты в тесных избушках — их давали при свечах. От движения танцоров свечи гасли. Иногда танцевали даже без музыки — на самых передовых участках фронта, где каждый звук легко достигал вражеских укреплений. Тогда не играл аккордеонист, не аплодировали бойцы. Не слышно было стука каблуков — землю застилали сеном.
Порой выступления продолжались подолгу. Неподалеку от Колпина высилась обстрелянная с наружной стороны кирпичная стена. Под ее укрытием, отдыхали и курили, сменяясь после боя, красноармейцы. Вот за этой-то стеной, где земля взлетала на воздух черными фонтанами, где, пригибаясь в ходах сообщения, сходились солдаты, танцевали без передышки обрантовцы: одни бойцы уходили в бой, другие возвращались из боя.